Bal Macabre
Шрифт:
Мне он был противен. У него на шее были кожные перерождения шириною в ладонь, как у индюка, но похожие на брыжжи, окружавшие всю шею, белесые.
Трико его было бледно-телесного цвета и болталось на нем сверху до низу, так как он был узкогрудым и худым. На голове у него была светло-красная шляпа с белыми крапинками и пуговками. Он встал и начал танцевать с какой-то женщиной, у которой на шее было ожерелье из крапчатых ягод.
"Разве вошли еще новые женщины?", - спросил я лорда Гоплеса глазами.
"Это
Это похоже на последствия отравления, подумал я про себя, почему у нее красная полоса?
– Это похоже на отравление.
И снова я услышал музыку, словно издалека:
"Одна лишь Клара
Мне в мире па-ра"
и, сидя с закрытыми глазами, знал, что все кивали в такт головою.
Это похоже на отравление, снилось мне, - и я проснулся, вздрогнув от холода.
Горбун в зеленом, покрытом пятнами камзоле держал на коленях уличную девку и сдирал с нее платье дрожащими, угловатыми движениями, как бы в пляске св. Витта, словно следуя ритму неслышанной музыки.
Потом доктор Циттербейн встал с большим трудом и растегнул ей на плечах платье.
............................................
"Между одной секундой и следующей есть всегда граница, но она лежит не во времени, ее можно только мыслить. Это петли, как в сетке, - слышал я голос горбуна, - и если даже сложить эти границы, еще не получится времени, но мы все же мыслим их, - один раз, еще раз, еще одну, еще четвертую.
И когда мы живем только в этих границах и забываем минуты и секунды и не знаем их более, тогда мы умерли, тогда мы живем в смерти.
Вы живете пятьдесят лет, из них десять лет у вас крадет школа: остается сорок.
И двадцать пожирает сон: остается двадцать.
И десять - заботы: остается десять.
И пять лет идет дождь: остается пять.
Из них вы четыре проводите в страхе перед "завтра"; итак, вы живете один год - может быть!
Почему вы не хотите умереть?!
Смерть хороша.
Там покой, всегда покой.
И никаких забот о завтрашнем дне.
Там безмолвное настоящее, какого вы не знаете, там нет ни ранее, ни позднее.
Там безмолвное, настоящее, какого вы не знаете!
– Это те сокрытые петли между двумя секундами в сети времени".
............................................
Слова горбуна пели в моем сердце; я взглянул и увидел, что у девушки спустилась рубашка и она, нагая, сидит у него на коленях. У нее не было грудей и не было живота, - только какой-то фосфоресцирующий туман от ключицы до бедра.
Он схватил руками этот туман, и что-то загудело, словно басовые струны, и с грохотом посыпались
Вот какова смерть, - почувствовал я, - как известковый камень.
Тогда медленно, как пузырь, поднялась середина белой скатерти, ледяной ветер подул и развеял туман.
Показались блестящие струны, они были натянуты от ключицы к бедру девки. Существо - наполовину арфа, наполовину женщина!
Он играл на ней, так снилось мне, песнь о любви и любовной язве, и вдруг эта песнь перешла в какой-то странный гимн:
В страданья обратится страсть,
На благо не пойдет она,
Кто страсти ищет, страсти ждет,
Найдет лишь скорбь, отыщет скорбь:
Кто страсти никогда не ждал,
Не будет скорби знать вовек.
И при этих стихах у меня появилась тоска по смерти, и я захотел умереть, но в сердце встала жизнь, - как темное стремление. И смерть, и жизнь стояли грозно друг против друга; зто столбняк.
Мои глаза были неподвижны; акробат наклонился надо мной, и я увидел его болтающееся трико, красную покрышку на его голове и брыжжи на шее.
"Столбняк", - хотел прошептать я и не мог.
И вот, когда он переходил от одного к другому и испытующе смотрел нам в лицо, я понял, что мы парализованы: он был, как мухомор.
Мы съели ядовитые грибы, а также veratrum album, траву белого остреца.
Это все ночные видения!
Я хотел громко выкрикнуть это и не мог.
Я хотел посмотреть в сторону и не мог. Горбун в белой лакированной маске тихо встал, остальные последовали за ним и молча построились в пары.
Акробат с француженкой, горбун с женщиной - арфой, Игнация с Альбиной Вератриной.
– Так прошли они, выстукивая пятками па кэк-уока, по двое и скрылись в стене.
Альбина Вератрина еще раз обернулась ко мне и сделала непристойное движение.
Я хотел отнести глаза или закрыть их и не мог.
– я должен был смотреть на часы, висевшие на стене и на их стрелки, скользившие по циферблату, как воровские пальцы.
В то же время в ушах у меня звучал дерзкий куплет:
"Одна лишь Клара
Мне в жизни пара.
Трала, трала, трала
Тра-лалала-ла"
и как basso ostinato кто-то проповедовал в глубине:
В страданья обратится скорбь:
Кто страсти никогда не ждал,
Не будет скорби знать вовек.
Я выздоровел от этого отравления после долгого, долгого времени, всех же остальных похоронили.
Их уже нельзя было спасти, так сказали мне, - когда пришли на помощь.
Я же подозреваю, что их похоронили заживо, хотя доктор говорит, что столбняка не бывает от мухоморов, что отравление мускарином другое; - я подозреваю, что их похоронили заживо, и с ужасом думаю о клубе Аманита и о призрачном горбатом слуге, пятнистом Ароне в белой маске.