Чтение онлайн

— Я хотела тебе сказать… Если Ив… если твой отец вдруг вернется… скажи ему… скажи ему… А впрочем, ничего. Ничего ему не говори.

Сидя в машине рядом с Решадом, который везет ее в «Зеленую лагуну», Бени не может отвлечься от мыслей о Морин. Она, должно быть, меряет шагами аэропорт в ожидании посадки на самолет, который умчит ее к торговцу быками. Ее последняя фраза про Ива была ошеломляющей. Прошло ровно одиннадцать лет с тех пор, как за несколько дней до Рождества Ив смотал удочки, — гляди-ка, вот она, причина, по которой она терпеть не может Рождество, она никогда и не задумывалась об этом! — одиннадцать лет прошло, а Бени помнит все, будто это случилось вчера. Переполох в «Гермионе», шушуканье родных, перешептывания, заплаканные глаза бабушки и довольный вид стервятницы Терезы. Она помнит, как обрывались вдруг разговоры, стоило ей появиться в комнате. Она помнит молчание Морин. Морин не плакала, хотя как никто имела на это право. На протяжении всех этих лет она ни разу не произнесла имени своего мужа, она не высказывала никаких сожалений и ни на что не жаловалась. Это молчание обернулось против нее. Говорили, что она холодная, бессердечная и что для честной жены она слишком быстро утешилась. Сама Бени была встревожена поведением матери. Она злилась на нее за то, что та не выражала своего горя,

которое она охотно разделила бы с ней, и это хоть как-то могло бы создать иллюзию присутствия Ива. Не раз, находясь вместе с ней, Бени пыталась вызвать ее на откровенность, наверное, она делала это слишком робко, из боязни причинить боль. Ей очень хотелось поговорить с Морин о счастливых годах, проведенных в Лондоне, когда Ив и она так любили друг друга, когда они трое были настоящей семьей, хотелось бы спокойно и радостно вспоминать того, кого любили, ведь когда время уничтожает горестную плоть, то остается скелет общего счастья и радости. Однако все годы после бегства Ива Морин молчала, и это молчание уничтожило Ива больше, чем это могла бы сделать смерть.

А теперь, когда меньше всего этого можно было ожидать, когда она уходила к другому мужчине, эти слова повисли в воздухе, и обнаружилось, что та, которую всегда считали равнодушной и легкомысленной, ни на миг не переставала надеяться на возвращение беглеца и верить в то, что это возможно. «Если случайно…»

Решад высадил ее под терминалиями «Зеленой лагуны», где была припаркована ее машина, но Бени не хочется сразу же возвращаться в «Гермиону». Она так растерялась из-за отъезда Морин, что не очень хорошо понимает, куда себя деть. Солнце клонится к закату, и везде Рождество. Ее же не ждет никто и нигде. Она так громко заявляла, что хочет быть одна, и вот ее поймали на слове. Вивьян уехал на праздники к друзьям на Реюньон, правда, ее приглашал Лоик, но она уже предупредила, чтобы ее не ждали.

Отель наэлектризован в предвкушении праздника. Бегают, накрывают столы, налаживают освещение. Филао, обвешанное гирляндами, цветными фонариками и надувными шарами, уже мигает в холле. Отдыхающие, изжаренные до крайности, покидают пляжи и смывают с себя соль перед ночным парадом. В парикмахерской, устроенной в галерее между витринами сувениров и пляжных платьев, поспешно делают холодные укладки и подкручивают кончики волос. На эстраде для оркестра устанавливают звуковые колонки, регулируют аппаратуру, которая разрывается от пронзительного или слишком низкого звука, эти ультразвуковые удары взвинчивают нервы, а из громкоговорителей продолжает литься слащаво-тошнотворная обычная фоновая музыка. Только что из аэропорта автобусом приехали немцы и тут же облепили регистрационную конторку. Банда возбужденной итальянской ребятни с поросячьим визгом плюхается животами в бассейн. Они горланят, дерутся и, цепляясь за огромный черный спасательный круг, сталкивают друг друга в воду, окатывая окружающих брызгами, и снова падают в воду, куда сами же писают, плюют, сморкаются, дергают друг друга или бессовестно щиплют маленьких визжащих девочек. Это орава неутомимых, сорвавшихся с цепи голдораков, которых родители на несколько часов оставили мариноваться в хлорной воде и радуются, что избавились от них. И только когда становится темно, их вытаскивают из бассейна — «Джованни, Паоло, быстро сюда…», — вылавливая из маринада, дрожащих, орущих, с негнущимися, как у утопленников, конечностями, их набивают макаронами и, обессиленных, отправляют спать. На долю Бени тоже достались брызги из бассейна, и она исподтишка призывает на этих деток понос, круп и ветряную оспу. Она торопится мимо теперь уже опустевшего, оборудованного и безнадежного пляжа, где служащие убирают матрасы под соломенные зонтики, подбирают брошенные флаконы с маслом для загара и ананасовую кожуру. В пустом баре лодочной станции непьющая Бени заказывает себе огромную порцию виски, надеясь с его помощью прогнать это невыносимое желание расплакаться, которое так сильно сжимает ее горло. Но от проглоченного алкоголя ей становится еще хуже, она успевает нацепить на нос темные очки, чтобы бармен не заметил поток, который стекает по щекам. Опираясь локтями на барную стойку, она с невинным видом утирает слезы, как будто поглаживает свои щеки кончиками пальцев, в то время как слабый и дрожащий ностальгический голос Джейн Биркин вытекает из динамика над бутылками спиртного и советует «бежать от счастья из страха, что оно не вечно…» Бени опьянела, и на голос Джейн Биркин накладывается детская считалочка Морин: «Почему меня не любит кучка этих дураков…» Ей грустно, она и в самом деле поедает червяков, а эти пакостные слезы, которые невозможно сдержать, превращают ее очки в иллюминатор, и она вынуждена непрестанно вытирать их.

Она совершенно напрасно беспокоилась из-за бармена. Он ничего не заметил. Его внимание приковано к ватаге детей, которые с криками несутся по лужайке. Размахивая руками, они бегут к берегу, и бармен, который сам почти ребенок, выбегает из своего закутка и, присоединившись к ним, смотрит, как по морю скользит затейник Герберт в костюме Деда Мороза, в красном кафтане, с развевающейся по ветру бородой и с корзиной за спиной. Он скользит на водных лыжах, вытянутой рукой держась за трос, прикрепленный к лодке, а другой рукой размахивает факелом, который сеет искры на его пути. Позади остров Два Кокоса постепенно погружается в темноту и сливается с водой, а самолет, уносящий Морин, взлетает с ближней взлетной полосы. Бени видит, как он поднимается, набирая высоту, затем быстро исчезает, окутанный желе из красной смородины, которое шестичасовое вечернее солнце намазало на облака.

Жара. Шкала барометра падает вниз. Девятый час, а духота еще не спала, и спертый воздух китайского магазина воняет подмышками, нафталином и сухой рыбой.

Склонившись над деревянным прилавком, хозяйка выписывает колонки цифр в счете клиентки, которая укладывает купленное в коробку, а один из маленьких китайцев готов отнести ее к багажнику машины.

Чем длиннее растягивается колонка цифр, тем больше радости у китаянки. Надеясь на большее, каждую запись она сопровождает жадным: «Что еще?»

— Все, мадам Соланж.

Но мадам Соланж знает свое дело, она настаивает, яростно почесывая левой рукой задницу, отчего под ее нейлоновым платьем в цветочек проступает целлюлит.

— Не хотите шампанского? Виски? Водки? Рикар?

— Нет, спасибо.

— А на случай урагана? Свечи? Консервы? Галеты-каюты [30] ?

— Какого еще урагана, мадам Соланж?

— По радио, Маврикий и Реюньон… угроза циклона…

— Уже предупреждение?

— Нет, пока еще прогноз. Но, возможно, сегодня ночью или завтра…

Ураган для нее всегда кстати. Каждый ураган обогащает ее. В предшествующие урагану часы цены на ее товар взлетают до ураганных. Даже если и бывает незначительный ущерб магазину, она не внакладе. Что куплено, то уже куплено, а деньги не улетают. Ну и пусть ветры обрушат старые доски, сорвут листы с крыши и потоки грязевого дождя ворвутся в магазин, невзирая на подсунутые под дверь тряпки, она знает, что в задней комнате, в ее пещере, стоит несокрушимый, как Бог, большой сейф, он не промокает под дождями и не боится ветров. Он устоял даже под шквалами «Клодетты» [31] . Весь магазин тогда рухнул, как карточный домик, но среди руин сейф остался целым и невредимым, и пачки рупий внутри остались абсолютно сухими.

Сейф — это центр ее вселенной. Именно здесь, каждый вечер, открывая толстую дверь и складывая пачки денег в кучу, она испытывает истинное наслаждение. Один раз в месяц она запихивает засаленные купюры в такую же засаленную джутовую сумку, чтобы не привлекать внимания воров, и отвозит их в банк Порт-Луи в сопровождении старшего сына, который не только доставляет ее до самого банковского окошка, но и охраняет ее, вооруженный ножом с выкидным лезвием, на всякий случай. Однако мадам Соланж своей собственной силе доверяет куда больше, чем ножику Чана. Ее маленькие толстенькие ручки так цепко держат сумку, что вырвать ее можно только после ее смерти.

В этот поздний час рождественского вечера мадам Соланж все еще держит магазин открытым, но не для того, чтобы обеспечить покупателям празднование Рождества младенца Иисуса, хотя она и католичка, а только ради увеличения прибыли. Французы, занявшие на праздники стойбища на побережье, — настоящая удача для нее; продуктов они поедают гораздо больше, чем местная деревенщина, которая покупает у нее сущую ерунду, да и то в кредит. Дамы из красивых бунгало и туристы, проживающие по соседству, не такие дотошные. Всегда можно завысить цену на одну-две рупии за пачку сливочного масла, а они даже не заметят. Кроме того, они покупают очень дорогие спиртные напитки, привезенные из Франции, и банки импортных консервов. Не считая вин из Южной Африки, которые они берут ящиками, или минеральной воды для особо привередливых. Вот поэтому, стоит мадам Соланж увидеть, как в магазин входят светлые волосы, улыбка сразу падает на ее лицо, как ночь на гору Рампар; совсем другое дело, когда она обслуживает темных местных жителей: брезгливый вид, каменное лицо и фильтрующий взгляд через вытянутые петлицы, которые служат ей веками.

Кроме сейфа, мадам Соланж не любит никого. Ни своего полуслепого свекра, сидящего в углу магазина, подпирая мешки с рисом, — она с интересом следит за его прогрессирующей дряхлостью, — ни своего низкорослого хиленького мужа, чья крысиная мордочка мелькает между рядами консервов, ни свою собственную детвору, которую при любом удобном случае она колотит старым стоптанным башмаком. Но больше всего на свете она ненавидит эту тварь, этого сукина сына, эту бродячую утробу, этого Гаэтана Шейлада, который опошляет окрестности ее магазина своим вонючим и шумным пребыванием. Что плохого она сделала Богу, что он наслал на нее эту падаль? Каждый божий день он припирается и усаживается прямо перед ее витриной на бетонное основание фонарного столба и торчит тут, ковыряя свои зловонные язвы, над которыми роятся мухи, и пьет вино, которое из чистой злобы покупает в другом магазине специально, чтобы унизить ее. Он сволочь, и поэтому у нее ничего не покупает. Он покупает все в другом, новом магазине, по дороге на пляж. В начале месяца он получает от семьи ренту и предусмотрительно делает запас консервов на четыре недели, чтобы не сдохнуть с голоду. Потом он напивается до посинения, просаживая то, что осталось от денег. Когда ничего не остается, этот говнюк продает свои консервы, чтобы купить себе пойло. Он их даже не продает, он их загоняет по дешевке! И этот рынок он устраивает перед ее магазином! Мало того, эта наглая тварь попрошайничает. Он останавливает ее клиентов, ее будущих клиентов, он перехватывает клиентов мадам Соланж до того, как они входят в магазин. Случается, что те, кто его не знает, иностранцы или путешественники, дают ему по пять, десять и даже по двадцать рупий, а это ей прямой убыток. Это то, что не попадет в ее сейф. И если бы он делал это тихо. Так нет же. Это нахальный побирушка. Он не просит, он требует с бесцеремонностью налогового сборщика. Тем, кто ему подает, он даже спасибо не говорит, а тех, кто ему отказывает, он грязно обзывает. Когда он распаляется, он орет во всю глотку, он приподнимает задницу и с оглушительным грохотом выпускает газы как последний хам, он рыгает людям прямо под нос и унижает их. Соланж получает бесконечные апоплексические удары из-за этой гниющей туши. Когда у нее лопается терпение, она откидывает крышку прилавка и, вооруженная метлой, которой обычно воспитывает своих детей, гонит его, приговаривая, куда ему следует идти и тащить свои язвы, своих блох и свои ругательства. Ее просто бесит, что ни ее муж, этот слизняк, ни ее сыновья не хотят заниматься выпроваживанием пьянчуги. Можно подумать, что на ее драки с Гаэтаном им наплевать или же что они его боятся. Даже в тот день, когда он обозвал ее «шлюхой Чан Кайши», они сделали вид, что ничего не слышали. Интересно, откуда он знает, что у нее в бунгало есть портрет Чан Кайши? Давным-давно ее отец привез этот портрет из Формозы, он висит в гостиной рядом с фотографиями предков, над телевизором и букетиком пластмассовых цветов. Да ведь он, этот Гаэтан, никогда у нее не был, тогда откуда он это знает? Она никогда не была знакома с Чан Кайши! Что до «шлюхи», то подло с его стороны ворошить старые истории. Разве нельзя побыть чуточку шлюхой, когда тебе восемнадцать лет, и скопить на приданое без того, чтобы через тридцать пять лет кто-то еще имел наглость попрекать тебя этим! И откуда это барсучье отродье могло узнать, что в молодости она была шлюхой? Он никогда не был ее клиентом. Уж такого борова она бы запомнила. В то время он был респектабельный Гаэтан, не из тех, кто пойдет со своими шалостями в маленькие кварталы Чайна-тауна. Тогда откуда он это знает? И тут она догадалась, что это китаянка Мари-Жозе из конкурирующего магазина проболталась, чтобы напакостить ей. Эта Мари-Жозе зазналась, в ее магазине, видишь ли, неон и новый холодильник для замороженных продуктов. Ай-ай-ай, мамаша! Однажды она спустит шкуру с этой твари!