Чтение онлайн

Желание видеть Баха как нечто монументальное и запредельно-надмирное не оставляло романтиков. Но, несмотря на некоторое искажение образа героя и творчества, музыканты XIX века совершили неоценимый поступок. Благодаря их деятельности Бах наконец занял высокое место в истории музыки, принадлежащее ему по праву.

Книгу Альберта Швейцера о Бахе называют лучшей в огромном ряду биографий великого композитора. Как уже говорилось, в ней есть ряд неточностей, исправленных современными баховедами. Также не все эстетические концепции Швейцера выдержали испытание временем.

Но тем не менее ни одна самая точная и

занимательная книга не встанет рядом с работой этого человека. Никто из исследователей и любителей Баха не посвящал ему всю свою жизнь и не поднимался до его уровня в исповедании христианства.

Альберт Швейцер родился в семье лютеранского пастора в эльзасской деревне. Субботними вечерами знакомый органист готовился в церкви к воскресному богослужению и брал мальчика с собой. Баховские хоралы, звучащие под темными церковными сводами, поразили детское воображение, став лейтмотивом всей дальнейшей жизни. Органиста звали Эуген Мюнх. Удивительно, как в 1880-х годах в голове этого музыканта родилась мысль обращать внимание на тексты хоральных прелюдий, дабы точнее понять смысл музыки! Ведь все вокруг еще считали Баха творцом «чистой» музыки.

Возможность постигать Слово Божие в баховских партитурах захватила Швейцера. Поступив в Страсбургский университет на факультеты теологии и философии, он продолжал музицировать теперь уже под руководством брата своего первого учителя.

Потом судьба занесла молодого человека в Париж где преподавал Шарль-Мари Видор, один из лидеров уже упоминавшегося французского «органного возрождения».

Он благосклонно отнесся к безвестному эльзасцу и стал периодически давать ему уроки.

Так они занимались около пяти лет, преимущественно Бахом которого Видор также очень ценил. Однажды учитель признался ученику, что не понимает баховской логики в хоральных прелюдиях. Зачем великий мастер подписывает к мелодии хорала такие странные, не сочетающиеся с ней контрапункты?

«Многое останется туманным, — возразил ученик, — если вы не обратите внимания на тексты хоралов, здесь ищите разгадку».

Эту фразу Швейцера, ставшую ключевой для большинства баховедов приводит в воспоминаниях сам Видор. После того разговора он начал сам учиться у своего ученика понимать Баха. Именно французский мэтр уговорил Альберта написать для органистов нечто, похожее на путеводитель по баховским хоралам.

Будучи скромным и требовательным к себе, Швейцер долго не решался. В «Aus meinem Leben und Denken»(«Из моей жизни и моих мыслей») он пишет: «…это было сомнительное предприятие — взяться за книгу о Бахе! Хотя я длительно изучал историю и теорию музыки, но специально музыковедением не занимался».

Однако эльзасец все же написал книгу «Иоганн Себастьян Бах, музыкант-поэт». Ее издали в Париже, она быстро приобрела известность, получив признание у профессионалов. Факт в историй музыки беспрецедентный, поскольку текст был создан неспециалистом, к тому же на неродном для себя французском языке. Германская музыкальная общественность сочла себя ущемленной, и автору заказали перевод. Для Швейцера оказалось легче написать новую книгу на немецком языке, чем переводить французскую. По информации баховского ежегодника Bach-Jahrbuch, «пораженный издатель вместо четыреста пятидесяти пяти страниц старой книги получил восемьсот сорок четыре новой».

Новый текст эльзасца походил на эпос своей глубиной и величественным строем изложения. Новое слово о поиске в баховской музыке литературного первоисточника проходит красной нитью. Подчеркивая невозможность ограничить рамки гения одним лишь музыкальным искусством, Швейцер называет Баха поэтом и живописцем.

«Немецкую» книгу о Бахе признали классической вместе с некоторыми другими баховедческими исследованиями. Но биограф сам удостоился многочисленных биографий не за ее авторство.

В середине 1890-х, как раз в годы занятий с Видором, Альберту пришла в голову мысль о чрезмерной собственной удачливости. Все его мечты сбывались. Он успешно реализовывался не только в богословии, но и в музыке, выступая как органист.

Имеет ли он право жить так хорошо среди горя и страданий, которыми наполнен мир? И вот, по его собственному признанию, «однажды утром в Гюнсбахе я сказал себе, что до тридцати лет считаю себя вправе читать проповеди, заниматься наукой и музыкой, но после этого рубежа посвящу себя непосредственно служению людям» [46] .

Поначалу молодой мечтатель плохо представлял себе, как воплотить замысел в реальной жизни. Думал взять на иждивение сирот или перевоспитывать преступников, но ничего конкретного не выходило. Впрочем, годы, оставленные «для себя», он вовсе не сидел сложа руки, а продолжал пропагандировать обожаемого Баха и возрождать органное искусство [47] . Швейцер руководил Баховским хором, организовывая концерты. Карьера богослова тоже стремительно росла. Он защитил докторскую диссертацию по проблеме причастия. Стал приват-доцентом на евангелистско-теологическом факультете в Страсбурге, затем возглавил факультет и семинарию. Судьба благоволила к Альберту. Ему повезло даже в личной жизни — любимая жена Хелен Бреслау оказалась к тому же преданной единомышленницей, что встречается далеко не всегда.

Многие бы в подобной ситуации забыли о юношеских обетах. Но не Швейцер. Случайно он узнает, что в Экваториальную Африку, в провинцию Габон, требуется врач, и решает ехать. Отсутствие медицинского образование не кажется ему большой проблемой. Недолго думая профессор Страсбургского университитета садится на студенческую скамью факультета медицины. Одновременно его жена идет на курсы медсестер.

Разумеется, он стал превосходным врачом. К тому же отдельно изучил тропические болезни и даже успел защитить диссертацию по медицине «Психиатрическая оценка личности Иисуса: характеристика и критика».

26 марта 1913 года Альберт и Хелен взошли на пароход, идущий из Бордо в Ламбарене.

Это селение — административный центр Габона — стало для них второй родиной. Когда Швейцер находился в Европе, ему казалось: он может принести пользу африканцам в качестве проповедника. Приехав, он понял несвоевременность своего порыва. Условия жизни местного населения ужасали. Люди нуждались в физическом исцелении гораздо больше, чем в проповеди. Очень быстро Швейцер понял, что «личный пример — не просто лучший метод убеждения, а единственный». Он сам таскал бревна при постройке больницы. Глядя на него, другие тоже соглашались работать бесплатно. Позднее, когда Ламбарене приобрело мировую известность, богатые люди начали жертвовать крупные суммы на больницу. Это вызывало сильное раздражение у общественности. Швейцера обвиняли в бесстыдной саморекламе, даже навесили ярлык «монстра милосердия». Он с горечью писал: «Истину тоже приходится организовывать». Официальная наука западных стран относилась к нему как к чудаку, убежавшему из «реального мира» в девственные леса. А туземцы прозвали «белым доктором» и почитали его почти за божество.

В СССР Швейцера могли бы идеализировать как борца за мир, если бы не помешал имидж «проповедника». Правда, в начале 1960-х советские туристы все-таки добрались до Ламбарене.

Один из посетителей кинематографист Александр Роу рассказывал: «Это настоящий доктор Айболит. Он лечит этих животных, и они у него остаются жить навсегда. Я уж и Корнею Ивановичу Чуковскому про это рассказывал. А в столовой что творилось — все квакало, тявкало, верещало, пищало, гоготало… Наседки какие-то, однорукие обезьяны…»