Багатель
Шрифт:
— Продолжайте их искать, — сказала Бах.
Когда она отвернулась, то заметила, что молодая сотрудница полиции была беременна, находясь примерно на пятом месяце. Бах подумала о том, чтобы отослать ее с места происшествия, но потом до нее дошло, что смысла в этом мало.
Бирксон видел, как идет Бах, и перестал нарезать круги вокруг бомбы. Он взял бумагу и пробежал по ней глазами. Оторвал нижнюю часть еще до того, как ему сказали, что вероятность этого крайне мала, скомкал ее и бросил на тротуар. Почесывая голову, он медленно вернулся к
— Ханс, — позвал Бирксон.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила бомба.
— О, Ханс, мальчик мой, не считай нас совсем за дураков. Ты бы не начал все это, если бы не знал, что городская полиция способна проводить быстрые расследования. Конечно, если я тебя не переоценил.
— Нет, — призналась бомба. — Я знал, что вы выясните, кем я был. Но это ничего не меняет.
— Конечно же, нет. Но зато, облегчает общение. Как жизнь с тобой обходилась, друг мой?
— Ужасно, — простонал человек, ставший пятидесяти килотонной атомной бомбой.
Каждое утро Ханс Лейтер вставал с постели и шел в уютный туалет, который был не обычной моделью для жилых помещений, а специальным многофункциональным устройством, которое он поставил, как только въехал. Ханс жил один и это было единственным доступным ему элементом роскоши. В своем маленьком дворце, он сидел в кресле, массирующим ему спину, тем самым пробуждаясь ото сна, моющим, бреющим и напудривающим его, чистящим ногти, обрызгивающим парфюмом и, наконец, удовлетворяющим очень хорошей резиновой имитацией настоящего органа — Ханс стеснялся женщин.
Дальше он одевался, шел триста метров по коридору и вставал на эскалатор, доставлявший его прямо ко входу в туннель, ведущий в глубь Луны. Он позволял запустить себя по этому туннелю, как снаряд из пушки.
Ханс работал в литейном цехе. Его работой было чинить почти все, что сломалось. У него это хорошо получалось, — общество механизмов его устраивало гораздо больше, чем людское.
Один раз он поскользнулся, и нога попала под массивный вал. Инцидент оказался не очень серьезным, поскольку система безопасности выключила станок, прежде чем голова или тело могли пострадать, но боль была ужасная, ногу полностью раздробило. Ее пришлось ампутировать. Ханс ждал, пока вырастет клонированная конечность, и на это время ему сделали протез.
Это стало для него настоящим откровением. Словно сбылась его мечта: протез работал не хуже, чем старая нога, а. возможно, даже и лучше. Он соединялся с поврежденным нервом, но был оборудован специальным устройством, увеличившим болевой порог, и, когда он сильно ударился искусственной ногой, то заметил, что не почувствовал боли. Ханс вспомнил, что он ощутил, получив похожую травму прежней ногой, и поразился вновь. Еще он подумал об агонии, охватившей его, когда его нога попала в станок.
И вот, когда клонированная конечность была готова к пересадке, Ханс решил оставить протез. Это было довольно необычным, но прецедентом не являлось.
С этого времени,
По ночам, привычкой Ханса было сидеть на вибрирующей кровати и смотреть трехмерный телевизор до часа ночи. В это время кухня готовила ему поздний перекус, подкатывая еду прямо к кровати, и затем он ложился спать.
Последние три года, Ханс пренебрегал включением телевизора перед сном. Но, тем не менее, он все равно сидел на постели, глядя на пустой экран.
Закончив читать распечатку персональных данных, Бах снова поразилась эффективности машин, находящихся в ее подчинении. Этот человек был практически никем, но, тем не менее, в документе, описывающем его ненасыщенную событиями жизнь, было девять тысяч слов, готовых к распечатке мучительно скучной биографии.
— ... итак, ты пришел к пониманию, что каждый шаг твоей жизни контролировали машины, — проговорил Бирксон.
Он сидел на одной из секций ограждения, качая ногами. Бах присоединилась к нему и предложила прочитать длинную распечатку. Он отмахнулся. Вряд ли она могла на него из-за этого злиться.
— Но это правда! — воскликнула бомба. — Нас всех контролируют, вы же знаете. Мы — часть огромного механизма под названием Нью-Дрезден. Нас передвигают, как детали на сборочной линии, моют, кормят, укладывают в постель и поют на ночь.
— А-а, — соглашаясь, протянул Бирксон. — Ты луддит, Ханс?
— Нет! — удивленным голосом сказала бомба. — Роджер, вы совсем меня не поняли. Я не хочу уничтожать машины. Я хочу лучше им служить. Я хочу стать машиной, как моя новая нога. Разве вы не видите? Мы — часть огромной машины, но часть-то самая неэффективная.
Они разговаривали, а Бах вытирала пот с ладоней. Она не понимала, к чему все это ведет, разве, что Бирксон на полном серьезе пытается отговорить Ханса Лейтера от того, что тот собирается сделать. — Она посмотрела на часы, — через два часа и сорок три минуты.
Это начинало сводить с ума. С одной стороны, Бах поняла, каким образом Бирксон пытается установить контакт с киборгом. Они уже перешли на «ты», и, по крайней мере, чертова машина старалась отстаивать свою позицию. А с другой стороны, что с того? Какой от этого толк?
Офицер Уолтерс подошел и что-то нашептал Бах на ухо. Она кивнула и похлопала Бирксона по плечу.
— Они готовы сделать снимок в любой момент, — сказала она.
Он отмахнулся.
— Не мешайте, — громко сказал Бирксон. — Становится интересно. Так, если то, что ты говоришь, правда, — обратился он к Хансу, встав и начав сосредоточенно расхаживать взад-вперед, только на этот раз уже за линией ограждения, — то, возможно, мне стоит заглянуть в твою душу. Тебе действительно больше нравится быть киборгом, чем человеком?