Шрифт:
Бабушка лежала уже больше года. Ну как лежала: ходить-то она ходила, но пока сядет, встанет, ступит два шага – уже сил не останется. Ходунки, которые в семье шутливо называли ползунками, не помогали и были заброшены на балкон. Тяжело было нести себя, а тут еще эти «ползунки»!.. Лишь иногда, в моменты обострений – в затменные дни, при перемене погоды, смене сезонов – их пускали в ход.
Бабушка каждый раз самостоятельно передвигалась по дому: на завтрак, в душ или в туалет, чтобы не вызывать жалости, не быть в тягость другим, чтобы они не догадывались, как ей тяжело. Она привыкла идти на подвиг. Чувство долга, ответственность за семью, ее историю и настоящее стали тем органическим удобрением в процессе восстановления, объединения семьи, когда вокруг
– Это мой папа, он потомок царской семьи, его арестовали. Мы долгое время писали ему письма, а его уже не было в живых. Расстреляли на Бутовском полигоне, позже реабилитировали… Это моя мама, она из Урусовых. В Великую Отечественную ушла санитаркой. В 1942-м вынесла шестнадцать раненых бойцов с поля боя, но сама скончалась от ран 8 Марта, – бабушка знакомила внука с каждой фотографией.
Обстановка в ее комнате была типичной для человека, пустившего корни. Казалось, вот-вот сквозь потертости проваливающегося паркета пробьется росток или выглянет часть корневой системы. Полированный шкаф, удачно обретенный с рук в 60-х, несколько тумб из 70-х. Напольное зеркало в молодости было дверцей шкафа 50-х. Венское кресло, кресло-качалка, советское кресло, самодельная тумба и такой же раздвижной стол, служивший и в обед, и в ремонт. Стеллаж из чешских полок, абажур с бахромой над кроватью, ковер, фотографии мамы, отца великого князя и его большой семьи, рисунки сына, внучки, внука на стенах. Вся воздушная корневая система росла здесь – на стенах и полках. Как все это могло уместиться в одной комнате, в одной жизни?!
Оклеенный обоями потолок пожелтел, как обрамление старых снимков. Тусклый свет, выцветшие обои… Ремонта не было лет тридцать… Но в этом всем была своя внутренняя логика, связь времен, поколений, детей и матерей, внуков и бабушек-дедушек. И далее – вглубь веков. Здесь хранилась память, ее нельзя было спугнуть перестановками, тем более – трансформирующими ремонтами. Комната бабушки сама стала фотоальбомом…
Октябрь принес хмарь. Самочувствие хозяйки дома ухудшилось. Взгляд стал острее, ее прозрачные глаза вонзались в тебя, как будто искали выход или исход, спасательный круг, чтобы остаться здесь или быстрее пережить это болезненное угасание.
– Как чувствуем себя, что болит? – спросила невестка.
– Проще сказать, что не болит, – севшим голосом ответила бабушка и виновато улыбнулась.
Радио «Звезда», в режиме нон-стоп выдающее песни русского рока, классическую прозу и боевые СВОдки, неожиданно онемело.
– Чем будем обедать? Есть овощной супчик, – невестка заполнила тишину, пытаясь короткими ритмичными фразами повысить бабушкин дух.
Вновь виновато, с дрожью в голосе и как-то по-детски капризно (капризы были не по бабушкиной части): «Хочу котлетку».
В конце октября ожидалось затмение. Два года назад, на солнечное, ушел любимый кот Сеня, через неделю еще один знакомый кот… Около двух месяцев назад умер первый муж, отец ее единственного сына. Второй, переболев коронавирусом в сентябре, спасался от одиночества в комнате жены, надоедая вопросом «а помнишь». И по новой начиналась длинная сумбурная история с перепутанными из разных этапов жизни фактами, с географическими сдвигами и персонажами из реальной жизни, которые ни разу не встречались в ней друг с другом.
У дедушки давно сформировался свой
В браке дедушка с бабушкой прожили более 50 лет. По молодости вместе исколесили Россию, позже – зарубежье по отдельности. Она все больше с внучкой по музеям, достопримечательностям и традициям, он – сам по себе – на велосипеде, в морской воде и на солнцепеке. Они жили в отдельных комнатах, встречаясь за обеденным столом, утром, днем и вечером. Дедушка любил разговаривать с телевизором, то и дело вступая в споры с экспертами, участвующими в ток-шоу, искать в интернете описания болезней, симптомов и препараты от них. Боролся с пылью и частенько проводил зачистку пространства своей комнаты от книг.
Лет пятнадцать назад дедушка с бабушкой еще вместе гуляли по несколько часов с внуком. Лет десять назад дедушка включал свою музыку, под которую они с бабушкой вальсировали в холле. Потом вся семья смотрела архивную видеосъемку о яхтинге, ловле рыбы и других видах активного отдыха на Дальнем Востоке. Но теперь и дед стал почти лежачим.
Бабушка в больницу не хотела. Собранная на всякий пожарный две недели назад сумка – тревожный чемоданчик ловила утренний свет и переливалась бордово-красными оттенками, напоминая проблесковый маячок кареты скорой помощи.
Медлить нельзя! В больнице бабушку поставят на ноги (удалось же два раза до того!). Она робко спросила: «Неужели я вам тут сильно мешаю?» Но вопрос уже был решен. Вторая за день скорая увезла бабушку в больницу.
Динамика колебалась. По телефону бабушка говорила про останки царской семьи и военный госпиталь. Семья думала, что это лекарственный бред. Хотя понимала, что бабушка смотрит то самое – драматичное – кино, которое показывают уходящему в иной мир человеку. В этом байопике встречаются умершие и репрессированные, погибшие на фронтах, расстрелянные в Екатеринбурге, все предки, о которых знала по книгам и собранным в архивах документам. Совсем скоро она с ними встретится.
Но здесь же прошлое смыкалось не только с будущим, но и настоящим – военными действиями в соседней стране, операцией, которая разметала ее семью по заграницам. То, что она ткала-собирала всю жизнь, стало распускаться с такой легкостью, как будто кто-то тянул за нить… Смотается ли эта нить в клубок, покажет ли нужное направление остающимся на этом берегу родным – бабушке было неясно.
Семь тяжелых месяцев с мыслью о будущем ее большой семьи, ее сына, внука, внучки, ее мужа, племянников, внучатых племянников… отпечатались в том прозрачном и вгрызающемся в тебя и окружающие предметы взгляде. И голос сел, должно быть, от надрыва мысли, от чувств навзрыд. «Февраль, достать чернил и плакать!» – вспомнилось пастернаковское. Зачем тогда, в 42-м, ее мать «била фашистскую гадину» и погибла 38-летней в Международный женский день? Зачем были 20 миллионов жизней и страна сломанных судеб оставшихся в живых? Зачем были девяностые, нулевые, десятые? После семидесяти только-только начала нормально жить, а тут – под занавес – СВО. Зачем была та трагедия, трагедия сороковых, которую обесценивает эта, сегодняшняя? Неужели нельзя без войны, неужели нельзя дать людям плодиться и размножаться, жить, справляться с трудностями, отмечать семейные праздники, ходить на концерты, осваивать культурное наследие не только о войне, но и историю радостных дней, духоподъемного восприятия природы, преодоления лени, исцеляющего общения, чудесного выздоровления. Стало быть, не довели тогда, почти 80 лет назад, дело до конца. Или потом спустили на тормозах, или забыли, пребывали в беспамятстве после развала СССР…