Бабье царство
Шрифт:
– Да уж ручки целовать не стану, - усмехнулся бывший староста.
– Ну, прощай, Большов, ты мне на всю жизнь запомнишься.
Две женщины подошли к Большову и, прежде чем он сообразил, что они делают, затянули по веревочной петле на каждой его ноге. А другие женщины пригнули к земле стволы двух соседних берез. Землистая бледность разлилась по лицу Большова.
– Очумели?!
– заорал он.
– Креста на вас нет!.. Помогите!.. Помогите!..
– Тащи!
– приказала Надежда Петровна Большова подтащили к березам.
Он
Он повалился на колени перед Петровной и целовал землю у ее ног.
И все же Большов избежал страшной казни. Прежде чем березы распрямились, рослый партизан, подойдя сзади, выстрелом в затылок избавил его от мук.
– Ты зачем, гад, нашему суду помешал?
– вскричала Надежда Петровна и в ярости плюнула в лицо своему мужу.
– Ну что ты, маленькая, успокойся, - ласково сказал. Крыченков...
И тут замечает Петровна, как затихло в окружающем мире. Только огонь трещит и гудит, но ни выстрела - замолк шум боя. Подоспевшая из-под Суджи воинская часть помогла партизанам добить противника.
Ярко пылают в ночи Конопельки. Отблеск огня на лицах баб, на бородатых лицах партизан, на лицах бойцов под глубокими касками, на мертвых лицах немцев и пособников их...
...Раннее утро. В прозрачное голубое небо истекают последние дымки спаленных домов. Пожар не вовсе уничтожил деревню. От большей части изб остались либо обгорелые стропила, либо печь - памятник погибшему дому, но кое-где огонь пожрал лишь сарай, лишь крытый двор, пощадив жилое строение, а то и вообще ограничился крышей, крыльцом..
Возле своей дотла сгоревшей избы ведут прощальный разговор Надежда Петровна и Крыченков, одетый по-походному, с вещмешком и при оружии:
– ...и где они его зарыли, ума не приложу. Вишь, не сберегла я тебе сына, даже могилки его не могу показать.
– Зря я вчера тебе помешал!..
– Крыченков заскрипел зубами от боли и ярости.
– Рвать их на куски, гадов!.. А ты не казнись, Надь, на тебе вины нету.
Мимо них быстрым шагом прошли деревенские мужики - вчерашние партизаны - в сопровождении плачущих жен.
– Матюш, пора!
– крикнули Крыченкову.
– Уже?
– помертвела лицом Надежда Петровна.
– Нас всем отрядом в один батальон берут, так и будем своей деревней воевать, - сказал Крыченков и добавил тихо: - Надь, ты прости меня, коли назад не буду.
– Зачем вперед загадывать? На войне никто своей судьбы не знает. Ты вот партизанил, возле смерти ходил, а причина мальчонке нашему вышла.
– Нет, Надя, по моей душе мне выжить нельзя. Я в каждом фрице Колькиного палача вижу.
Надежда Петровна посмотрела мужу в лицо.
– Понимаю тебя. А все-таки буду ждать... Знаешь, Мотя, после Колькиной гибели я чего-то новое в себе чую. Будто ничего для себя во мне не осталось, а все другим принадлежит... Нет, близко, да не то...
–
– А хорошая была у нас семья!..
– сказал Крыченков и заплакал, и, оттолкнув жену, побежал к площади, где уже строился отряд...
...У колодца-журавля Настеха дает напиться красивому сержанту в танкистском шлеме. За околицей виднеется танк "KB", в открытом люке стоит танкист и смотрит в голубую пустоту неба, населенную одинокой медленной вороной.
– Значит, вы не верите в чувство с первого взгляда?
– спрашивает танкист Настеху.
– Ни с первого, ни со второго, ни с третьего, ни с десятого.
– Может, вы вообще не верите в любовь?
– испуганно спрашивает танкист.
Он высок, строен, плечист, но при всей своей мужественной стати по-мальчишески наивен, прост, по-телячьи пухлогуб.
– Нешто ты не знаешь? Любовь померла двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года, - со скрытой горечью усмехнулась Настеха - Ее первой же бомбой убили, не то под Одессой, не то под Брестом.
– Это неправда!
– как-то слишком горячо для шутливого разговора воскликнул танкист.
– Ее не убили. Она пропала без вести, а теперь нашлась.
– Ладно трепаться-то!..
– Меня, например, зовут Костя, - сообщает танкист.
– Константин Дмитриевич Лубенцов. Мы россошанские.
– Настя...
– неохотно проговорила девушка.
– Конечно, Петриченко?
– Да..
– удивилась Настеха - А вы почем знаете?
– В вашем районе каждый второй Петриченко. Разрешите еще водички?
Настя подымает ведро, танкист пьет, не обращая внимания на то, что вода льется мимо рта, на лицо, шею, за пазуху.
– А вы, значит, к каждой второй подъезжаете?
– спросила Настеха.
– Не имеем такой привычки!
– серьезно ответил танкист.
– Вы разрешите написать вам письмецо в перерыве между боями?
– Пишите, кто вам запрещает...
Подходит Софья и, кивнув танкисту, наклоняет коромысло журавля.
– Я в рассуждении ответа, - поясняет танкист.
– Желательно в знак дружбы получить от вас фотографическую карточку.
– Ладно!
– вдруг рассердилась Настеха - Отчаливай!
– Я напишу вам, Настя, - уже не искусственно-галантерейным тоном, а просто, тепло, взволнованно сказал танкист.
– До свидания после победы. Не забывайте, за ради Бога, одного уважающего вас чудака
И Лубенцов побежал к танку.
– Вот трепач!
– пренебрежительно, но и словно бы чуть огорченно произнесла Настеха - "Напишу", "напишу", а даже адреса не взял!
Добежав до околицы, танкист поднял валявшийся в грязи столб с названием деревни, провел рукавом по дощечке, прочел название: "Конопельки", воткнул шест в землю, словно вернув деревне ее имя, и побежал к танку.