Чтение онлайн

Разумеется, ни малейшая тень подозрения не падала на Азефа. За все время он не совершил ни единого шага, который позволил бы его заподозрить. Более того: теперь он сблизился с Аргуновым как никогда прежде.

«Из пассивного соучастника он превратился в активного члена нашего союза. Торжественного вступления не было; сделалось это само собой. Виделись мы с ним конспиративно. Помню свидание в Сандуновских банях: обсуждали дело голыми. Он настаивал на том, чтобы нам всем немедленно эмигрировать и продолжать дело за границей. Сам он тоже собирался за границу по своим личным делам (командировка в Берлин конторой) и предлагал свои услуги там…

…Азефу мы поручили все,

как умирающий на смертном одре. Мы ему рассказали все свои пароли, все без исключения связи (литературные и организационные), всех людей, все фамилии и адреса и рекомендовали его заочно своим близким» [59] .

В 1880–1890-е годы полиция, помня об опасных судейкинских авантюрах, предпочитала пресечь крамолу в самом начале: обычные полицейские дуболомы — дальними ссылками, тонкий Зубатов — увещевательными беседами. Сейчас тот же Зубатов действовал иначе. Он дал ситуации развиться, вызреть. Для чего? Думается, ответ очевиден.

Вред для власти от двух номеров революционной газеты был несравнимо меньше выгоды. Агента удалось внедрить в самое сердце формирующегося эсеровского подполья. Теперь заграничное путешествие «Виноградова» имело для охранки гораздо больше смысла, чем год назад. Для самого осведомителя путешествие тоже могло стать приятным. Он был теперь человеком при деньгах: ему назначили исключительное для осведомителя жалованье — 500 рублей в месяц. Правда, афишировать наличие этих денег не следовало, даже перед близкими, а Азеф ехал с семьей.

Интересно, что финляндская типография, точный адрес которой Азеф узнал лишь накануне ареста Аргунова, так и не была ликвидирована. Скорее всего, Азеф не счел необходимым сообщать эту информацию Зубатову и Ратаеву, а те особо не настаивали: ведь без Аргуновых типография все равно работать не могла, а взаимодействие с автономной финляндской полицией было делом долгим и хлопотным. Зато Иван Николаевич, вождь Боевой организации ПСР, позднее активно пользовался этой явкой в финляндском имении.

Можно сказать, что двойная игра Азефа началась с этой маленькой недомолвки.

Аргуновы были арестованы только 9 декабря.

Азефа к тому времени давно уже не было в Москве.

9 ноября он выехал в Петербург, к Ратаеву, за инструкциями, а 20 ноября (по старому стилю) отправился в Берлин. Он предпочитал, чтобы Аргуновы поехали с ним («…Ему было мало морального авторитета одной М. (М. Ф. Селюк. — В. Ш.) для утверждения себя на заграничной почве, среди тех людей, с которыми он решил связать себя. С нами ему было бы лучше».) Но лидер Северного союза и его жена твердо решили рискнуть собой, и Евгений Филиппович не стал настаивать.

Как раз накануне произошли важные события.

Минская группа и Южная партия достигли соглашения об объединении. В качестве их общего представителя в Берлин выехал Гершуни. Там он должен был вести переговоры с Аграрно-социалистической лигой и другими эмигрантскими организациями. И в это же время в Берлине оказываются полномочные представители Северного союза (того, что от него осталось) — сначала Селюк, а вслед за ней Азеф.

По свидетельству Селюк, «Азев очень заинтересовал Гр. Андр. Последний не мог не отметить его характера, энергии, знаний и практической сметки… Несколько раз мы собирались втроем и решали,

куда и к кому ехать» [60] .

И вот уже 17(30) декабря Ратаев получает следующее письмо от своего друга-путешественника Виноградова:

«В Берлин приехал один господин, который живет уже давно в России нелегально… Этот господин очень деятелен. Он объезжает всю Россию несколько раз в год. Ему удалось объединить теперь воедино все группы с. р. — Харьков, Киев, Саратов, Тамбов и Козлов. В Москву он не заезжал ввиду того, что после провала в Тамбове он не решился приехать, тем более что в Саратове ему говорили, что в Берлине он найдет меня, который сумеет объяснить дело Москвы. Кроме того, он нашел здесь Марию Селюк, с которой ему и раньше доводилось встречаться. Он предложил нам присоединиться к партии с.-р….

Этот господин называет себя (имя написано шифром. — В. Ш.) ГРАНИН

Он скоро поедет в Россию» [61] .

В следующем письме (от 26 декабря /8 января) Азеф излагает биографию Гранина: жил в Минске, заведовал бактериологической лабораторией, «имел длительные беседы» с Зубатовым. «По этим данным я уверен, что Вам возможно будет узнать, кто этот Гранин, и следить за ним; брать его пока не следует, он будет полезен нам». 10(23) января Азеф получает фотографию Гершуни и подтверждает: «Фотография соответствует лицу, только он тут без бороды… Брать его ни под каким видом не следует пока».

Так началась дружба Азефа и Гершуни — одна из самых странных дружб в истории.

Горький назвал Азефа «чудовищно простым человеком». Это несправедливо. Азеф был человеком достаточно сложным — по поведению, по мотивации, по рисунку взаимоотношений с окружающими. Он был очень умен, а это уже не совместимо с «чудовищной простотой». Но, конечно, он был человеком низким. Низким — однако тоскующим по высокому, тянущимся к высокому, пытающимся его имитировать доступными ему способами. А главное — стремящимся поставить «высоких» людей в зависимость от себя и таким образом самоутвердиться. Своего рода набоковский «месье Пьер», палач Цинцинната Ц., влюбленный в свою жертву.

Гершуни, в свою очередь, был человеком не всегда глубоким и проницательным, но он являлся несомненно очень сильной личностью, и личностью (на взгляд большинства общавшихся с ним людей) высокой, героической. Впрочем, мы уже приводили отзыв Мельникова. На Гершуни можно было смотреть и иначе. Не было ли в этом рыцаре без страха и упрека черт, втайне роднивших его с Азефом, плебеем и двурушником?

Несомненно одно: Гершуни был одним из очень немногих людей, которых Азеф, по свидетельству его жены, ставил выше себя. Евгений Филиппович любил презрительно, насмешливо отзываться о людях. Но не о Гершуни. Дружить с ним, делать общее дело, а при этом контролировать его, ставить на грань провала, а потом спасать — это было для Азефа особым наслаждением. Ратаев, считавший влияние «Гирша Гершуни» одним из факторов, обусловивших «предательство» честного осведомителя Азефа, был отчасти прав. В свою очередь, смерть Гершуни в каком-то смысле обусловила закат и крах его сподвижника и преемника.