Айвангу
Шрифт:
За портрет Раулены Айвангу получил литр спирта. Как ему не хотелось отдавать дорогую сердцу фигурку! Но мысль о том, что за деревянную женщину он получит живую, настоящую Раулену, утешала его.
Оставалось встретиться с Рауленой и уговориться с нею о побеге. Айвангу подкараулил Раулену за большим складом из гофрированного железа.
– У меня все готово, – сказал Айвангу.
– Я боюсь, – дрожащим голосом ответила Раулена и заплакала. – Как я оставлю родной дом? Ведь я еще никуда не уезжала.
– Если хочешь быть со мной, – сказал Айвангу, – ты должна решиться. Ты ведь любишь меня?
– Все время во сне вижу, – прошептала
– Видишь, надо бежать. Там, в тундре, никто тебя не отберет у меня, потому что там чтят старинный закон: если отработал невесту, значит она твоя жена. Когда родится новый месяц, на третий день я буду ждать тебя за Спиной Кита. Приходи рано утром. Никому в голову не придет искать тебя среди дня, а ты дома скажи, что идешь к кому-нибудь в гости.
– Хорошо, – едва вымолвила Раулена. – Я скажу, что иду за льдом.
Спина Кита – невысокий холм по дороге в Кэнискун. Если смотреть из Тэпкэна, он как раз за лагуной, и летом кажется, что это выбрался из моря кит и остался навечно лежать на берегу: на его спине выросли трава и кочки, покрытые мхом.
Собачью упряжку, нарту Айвангу спрятал под холмом и привязал за крепко вбитый в снег остол. Полундра настороженно водил ушами, а хозяин лежал в снегу и смотрел на селение.
Айвангу не ощущал крепкого мороза, ему даже стало жарко. Он скинул малахай. Губы пересохли, и пришлось взять в рот кусочек снега.
Как медленно тянется время! И никого не видно на дороге, будто Тэпкэн вымер. Какое маленькое селение со стороны! И все же сердце болит и ноет. Неужели больше никогда не придется вернуться сюда? Станет Айвангу оленным человеком, будет бродить по тундре, есть оленье мясо…
Идет! Дышать стало трудно. О, как она медленно идет! Айвангу скатился с вершины холма, сел на нарту и развернул упряжку обратно к Тэпкэну. Он подъехал к Раулене. Теперь дорога в тундру, к синеющим вдали горам, туда, где их не достанет Кавье!
Полундра как будто чувствовал нетерпение хозяина и тянул нарту изо всех сил. Примерно на полпути между Тэпкэном и Кэнискуном нарта свернула с накатанной дороги на снежную скрипучую целину. Полозья оставляли едва видимые следы на крепком снегу.
Собаки пошли тише. Айвангу повернулся к Раулене.
– Я боюсь, – с дрожью в голосе сказала Раулена.
– Не надо бояться. Если бояться всего, лучше не жить, – сказал Айвангу и свистнул.
Полундра оглянулся и понесся.
Из-за зубчатых вершин дальнего хребта показался серпик луны, похожий на рожки снежного оленя. Быстро темнело. Маленький сухой травяной стебелек, торчащий из-под снега, издали казался человеком с поднятой рукой. Соринки на сугробе при звездном свете превращались в росомаху.
– Как будем жить? – грустным голосом спросила Раулена. – У нас ведь ничего нет – ни оленей, ни яранги…
– У нас есть друзья, – сказал Айвангу. – Скоро мы к ним приедем.
К концу вторых суток, когда Айвангу уже начал проявлять беспокойство, Полундра вдруг навострил уши и поглядел на хозяина. Обессилевшие псы встрепенулись и повели носами. Они заметно прибавили усилий, и через некоторое время Раулена заметила:
– Дымом пахнет.
В неверном свете нарождающейся луны у подножия хребта показались далекие дымы, вонзенные в темное, усыпанное звездами небо.
– Вот мы и приехали, – сказал Айвангу и придержал собак.
Нарта
– Я хочу обнять тебя наедине. Там люди, чужие глаза, а ты моя, и только моя. Иди ко мне, жена моя, Раулена!
С середины небосклона сорвалась звездочка и покатилась вниз, ударилась о холодную, покрытую снегом землю и погасла.
От звона бубнов дрожали стены из обстриженной оленьей замши. Певец и оленный человек Рэнто давал празднество в честь приезда своих друзей с морского побережья. В котлах, навешенных над жаркими кострами, варилось оленье мясо.
Еще с утра Рэнто похвалился Айвангу:
– Я тебе покажу наше древнее празднество, которое никогда не видели на морском побережье, да и здесь забылось оно.
Когда рассвело, быстроногие юноши пригнали из стада ездовых оленей, запрягли в легкие беговые нарты с гнутыми полозьями. Рэнто посадил гостя на нарту и повез в стадо. Пастухи отбили обреченных на заклание животных и повели ближе к ярангам, чтобы женщины могли тут же разделывать убитых оленей.
Пастухи ловко накидывали на ветвистые рога чауты [5] , валили животных и кололи острыми ножами, вонзая их в сердце. Рэнто ходил среди поверженных оленей, брал пригоршнями горячую кровь и кидал на три стороны – к востоку, к западу и к зениту. Горячие капли глубоко проникали в снег и горели красными искрами.
5
Чаут – аркан, лассо.
От множества людских ног, от копыт мятущихся оленей снег разрыхлился. Пропитанный кровью, мочой и калом перепуганных животных, он потемнел и пахнул тяжело.
– Гляди, анкалин! [6] – сказал Рэнто Айвангу. – Смотри, как оленный человек живет.
Множество только что освежеванных туш, лоснящиеся от жира лица оленеводов – все создавало впечатление, что в тундре людям еда достается легко.
Празднество было в разгаре. Несколько оленьих шкур, снятых с животных вместе с головами и ногами, были положены на жертвенные доски с вырезанными на них священными ликами. Огромные тени бегали по стенам большой яранги, по меховым занавесам многочисленных пологов.
6
Анкалин – приморский житель.
Айвангу сидел на почетном месте и не переставал дивиться. Он никогда не бывал в такой яранге, и даже самое большое помещение, какое он видел – кают-компания на полярной станции, – едва заняло бы половину площади жилища певца-оленевода.
Весь обширный чоттагин был украшен ивовыми ветвями с пожухлыми листьями. Трещал огонь. Дым, смешанный с сытным запахом горячего мяса, поднимался кверху, стлался волнами, щекотал ноздри.
В напряженной тишине слышались отрывистые команды Рэнто. Певца сопровождали два изможденных старика, похожих лицами на деревянных идолов, на которых лежали оленьи головы. Рэнто поднял большой бубен. Два меньших бубна взяли старики и запели дрожащими старческими голосами. Как ни напрягал слух Айвангу, он долго не мог уловить значения слов, хотя они и напоминали чукотские. Изредка в старческое пение вплетал свой голос Рэнто.