Айвангу
Шрифт:
Придется и к этому привыкнуть. Уши ведь не заткнешь, не убежишь. Может быть, надо было попросить доктора Моховцева, чтобы он заодно с ногами уши отрезал?
В чоттагине пахло нагретой моржовой кожей – это солнце поднялось над селением и лучи его уперлись в крыши яранг. И на крышу больше не придется лазить: куда там безногому!
Над потухшим очагом висел большой закопченный котел. Айвангу пришлось тянуться к нему – он был поднят высоко. Айвангу набрал из котла мяса, с аппетитом съел его и, облизав пальцы, снова сунул руку в котел. Как вкусно, не то
– У, шкодливый пес, тайком жрет мясо! – услышал он голос и почувствовал, как костлявые пальцы вцепились ему в затылок, в отросшие в больнице волосы. – Уходи отсюда, ворюга! – кричала Вэльвунэ, стараясь оттащить Айвангу от котла. – Ты не добыл еду, а тянешься за мясом! Уходи!
Айвангу рванулся, оставив в руках разъяренной женщины клок волос. Вэльвунэ замахнулась, и тут Айвангу услышал голос Раулены:
– Ымэм, не бей его! Не надо бить Айвангу!
– Уйди, блудливая! – заорала на дочь Вэльвунэ. – Я сейчас его выкину из яранги!
Она снова вцепилась в Айвангу и потащила его к двери. Женщина хрипела в гневе, изрыгая ругательства, как мужчина:
– Пусть убирается отсюда! Он очень плохой человек, не умеет жить!
Айвангу, ослепленный обидой и яростью, отшвырнул от себя Вэльвунэ. Она отлетела в угол и сшибла пустую бочку. Бочка покатилась, гремя по земляному полу. Раулена стояла, прижавшись к большому ящику – кладовой, и с ужасом смотрела то на мужа, то на мать и повторяла:
– Не надо драться! Перестаньте! Не надо драться! Перестаньте!
И каждый раз, когда Вэльвунэ замахивалась, она вскрикивала и закрывала лицо руками. Милая, хорошая Раулена! Гляди, как бьют твоего мужа, привыкай!
– Жена! – крикнул Айвангу. – Накорми мужа! Раулена бросилась к котлу, сняла с крюка, разыскала жестяную миску и прямо с края навалила в нее мелко нарубленного вареного мяса.
Айвангу схватил миску, заковылял к пологу и, усевшись у изголовья, принялся за еду с таким видом, будто ничего не случилось.
В углу, рядом с бочкой, всхлипывала Вэльвунэ. Она больше не ругалась, а только тихо плакала.
Раулена хотела подойти к ней, но Айвангу крикнул:
– Жена, разожги костер и свари чай!
Раулена покорно бросилась выполнять приказание. Айвангу стянул с себя кухлянку и вполз в полог, выставив голову наружу.
Вэльвунэ бочком пробралась к двери и убежала.
В чоттагине остались Айвангу и Раулена. Она старалась не встречаться взглядом с мужем, возилась у очага, подкладывала дрова, гремела цепью, на которой висел чайник.
– Иди сюда, – позвал он ее в полог.
– А чайник? – с дрожью в голосе отозвалась она.
– Чайник висит на цепи, никуда не убежит.
Он истосковался по ней и не мог сдержать нетерпения. Раулена упиралась, отворачивала лицо…
Попив чаю, он направился на улицу, с трудом преодолев порог.
– Ты бы лучше не ходил, – робко заметила Раулена, заплетая косу.
– Буду ходить, – упрямо сказал Айвангу. – Пусть люди привыкают ко мне.
Вместо посоха он вооружился
Он шел, с трудом переставляя ноги. С лагуны дул ветер и шевелил его черные, с яркой проседью волосы. Никогда не думал Айвангу, что в родном Тэпкэне столько прохожих. Казалось, некоторые попадались ему дважды, и каждому хотелось поговорить с ним, узнать какие-то особые новости о Культбазе.
Возле пекарни его окликнул пекарь Пашков:
– Айвангу, здорово, заходи!
Пекарь был настоящий великан, белый сам по себе и еще от муки. Он приехал в прошлом году в Тэпкэн и сразу подружился с самыми отчаянными людьми селения, которые умели варить хмельную брагу. Пашков им передал добрый десяток новых рецептов, вплоть до того, как делать пьянящий напиток из карамели.
Пекарь помог Айвангу войти в пышущую жаром и заполненную вкусным запахом печеного хлеба пекарню и с ходу предложил ковш прохладной браги.
– Выпей, только поспела.
Айвангу залпом осушил ковш.
– Хороша бражка? – в ожидании похвалы спросил пекарь.
– Царапает нутро, как настоящая дурная веселящая вода.
– С дурной водой не сравнить. Моя брага замедленного и долгого действия. Сначала она бьет по затылку, потом берет за самый мозг, а уже оттуда растекается к ногам и вяжет их, как крепкий ремень. После моей бражки человек идет по улице, будто в сильный южак.
Заметив, как помрачнел Айвангу, Пашков понял, что задел за больное.
Много было друзей и приятелей у пекаря Пашкова среди жителей Тэпкэна. Но с особой симпатией он относился к этому парню, который первым заглянул в пекарню и с интересом слушал его рассказы о волшебстве хлебопечения. Жители Тэпкэна до приезда пекаря никогда не знали вкуса настоящего хлеба. Они пекли пресные лепешки на нерпичьем жиру и пробовали твердые американские галеты, похожие на распиленную фанеру. Когда тэпкэнцы впервые поели настоящего печеного хлеба, их уважение к пекарю неизмеримо поднялось. Пашков и сам чувствовал, что чукчи относятся к нему с большей сердечностью, чем, скажем, к заведующему торговой базой Громуку. «Народ, который выдумал хлеб, – хороший народ», – говорили в Тэпкэне.
– Не горюй, земляк! – пекарь хлопнул Айвангу по плечу. – Жить можно и без ног. Была бы голова.
Айвангу согласно кивнул. По телу растекалась легкость от опьянения. Захотелось говорить и даже петь.
– Пашков! – громко сказал он пекарю. – Я останусь охотником! Не смотри, что безногий, а охотником буду!
– Факт! – изрек пекарь, наливая второй ковш. – Ты парень первый сорт. И баба у тебя красивая. Главное – без рисунков на лице. Мне эта мода не нравится, когда рисуют…