Аврора
Шрифт:
— На бомбу все, что хочешь, дам, а на науку — зачем? Мы и так все знаем: все в руках Бога, — от одного этого следовало бежать, но и это сделать в Грозном нелегко, прямого сообщения с Москвой нет — кругом блокада.
Цанаев был в унынии, и уже свое грязное белье собирал, как знакомый предложил попариться.
Почти в центре Грозного — частный надел, и все, как положено в бане: и пар, и веники, и после стол от всего ломится, так что жить захотелось, как среди ночи премьер с сопровождающими завалился, оказывается, здесь не впервой.
В предбаннике стало тесновато, да как говорится, изба красна
— Зачем кого-то посылать, когда быстрее пулю послать? — и он в потолок — всю обойму.
Еще штукатурка осыпалась, как выяснилось: на чердаке сын хозяина что-то искал, к счастью, даже не задело. Цанаев не хочет знать, пил ли террорист № 1 или не пил, как велит шариат, но с тех пор в Грозном он старался не пить. А от той бани польза была — премьер дал добро на восстановление НИИ, не намекая больше на бомбу.
Правда, одно дело — устное распоряжение в какой-то бане, а другое — получить на руки документ, помещение, бюджет. И больше он премьера не видел — не подпустили, и ни за что он бы ничего не восстановил, если бы не простые чиновники, как он их до этого называл — клерки; простые, образованные гражда-не Чеченской Республики, которые смотрели на него то с удивлением, мол, зачем приперся из благодатной Москвы; то с надеждой, хоть кто-то, как и они; то удивленно — кому это надо? Но, тем не менее, все они, вопреки всему, ему абсолютно во всем помогали, даже порою нарушая всякий закон, так что под НИИ получили небольшое полуразрушенное здание, старенькую машину и даже бюджет.
Но что это за бюджет — одно слово. И что может выделить разрушенная республика, если экономики вовсе нет? Так науки не будет — одно название. Да хоть начало есть, и Цанаев с этим зародышем поехал в Москву — авось, помогут.
Он даже иллюзий не питал. Ну, кто будет помогать отделяющейся с боями республике? Однако, все ученые России, начиная от Президента Российской Академии наук и министра вплоть до рядового ассистента, знали, какие процессы творятся в России, Чечня — полигон, и лишь знания, культура знаний Россию спасут. А ведь во всей России на науку лишь копейки выделяют, сами еле-еле концы с концами сводят — не пожадничали, подали мощную братскую руку молодой чеченской науке.
Цанаев уже разрабатывал проект капитального строительства: какие будут лаборатории и отделы, однако у некоторых политиков и военных был уже разработан свой бизнес-проект — в августе 1999 года началась вторая чеченская война…
Судя по руинам Грозного после первой войны, Цанаев думал, что может представить весь этот кошмар. Оказывается, на самом деле, такое представить и пережить — совсем разное состояние тела и души.
В войну ему казалось, что он жалкая, мелкая мышь в изолированной, захламленной строительным мусором комнате, и не одна пара здоровенных новеньких сапог с шипами, наслаждаясь игрой, пытаются его не то чтобы сразу сдавить, а погонять вначале, чтобы его писк, панику, страдания и боль издыхания с местью прочувствовать, словно он до этого в их сыроварне жрал и гадил…
Сегодня все это и вспоминать не хочется и не можется. Правда, до сих пор иногда
То ли он был контужен, то ли жар и болезнь до того довели. С начала войны он жил, если так можно сказать, в здании, точнее, в подвале своего НИИ, то один, то кого случайно заносило. И все его помыслы — как спастись, как бежать от этого кошмара. Но кругом — шквал огня, и он вновь и вновь возвращался в свое убежище, там хоть вода самотеком сочится. Да и голод похлеще всего — о жизни не думаешь, лишь о животе; и тогда посреди ночи шел в ближайшие жилые кварталы, точнее, в те, где недавно жили люди.
Так он более двух зимних месяцев прожил на Старопромысловском шоссе. Все его белье и рубашки так изгадились и завшивели, что их невозможно было надеть. И он уже не помнит, — так тяжело болел, что в калошах и пальто на голом теле стал под утро в самом центре шоссе.
Говорят, что даже БТР-ы от него шарахались, но, на счастье, проезжали местные врачи — они-то и отвезли его в больницу, и когда Цанаев пришел в себя и увидел, что вокруг, первая мысль — лучше сразу смерть, чем эти изувеченные, искореженные тела: даже не калеки. И сколько их?
В Москве, лаская детей, глядя на плачущую жену, он твердил: больше не поеду в Чечню, там нынче точно не до науки. А потом, целыми днями сидя перед телевизором, лазая в интернете, он то и делал, что искал новости из Чечни, просматривал изображения Грозного, а они все печальнее и печальнее: и что там его НИИ, уже от Грозного ничего не осталось; и что дома, что улицы и строения, главное, он словно чувствовал изнутри, как с каждым взрывом в Чечне он что-то самостийное, значимое для себя терял. И он ощущал себя некой мышью… Нет, он внешне тот же, но безропотно сидя в уюте московской квартиры, чувствовал свою ничтожность — мышь под сапогом.
А тут, и не просто так, а в пять утра, резкий, продолжительный звонок, стук в дверь. Дети всполошились, испугались. Пять человек: двое в гражданском, милиционеры при автоматах. Ничего не объясняя, не разуваясь, они прошлись по всем комнатам, в шкафы заглядывали:
— Есть ли посторонние, оружие, наркотики? А документы на жилье? Паспорта? Ваши дети? Террористов растим?
— Сами вы террористы! Я в милицию позвоню, участковому, — возмутилась жена, а сам Цанаев слова не проронил, хотя внутри все кипело, даже элементарное не потребовал: «Есть ли у вас ордер на обыск?» — потому, что знал ответ.
В тот день они детей в школу не пустили, все были подавлены, а жена вдруг выдала:
— Ты после Чечни стал как нечеченец.
— А какие чеченцы? — удивился Цанаев.
— Может, и ненормальные, но дерзкие: ноги об себя вытирать не позволяют.
Он в ответ ей нагрубил, но от этого стало еще хуже. И Цанаев уже не мог смотреть по телевизору, как «восстанавливают конституционный порядок в Чечне», эти руины. Да и не смотреть не мог… Он понял, что единственное спасение собственного «я», его достоинства — это быть в Грозном, в своем НИИ, ведь он директор, руководитель хоть какого-то учреждения, коллектива.