Чтение онлайн

Молодого ваятеля не было в домике привратника, когда проходила Арсиноя. Он думал о ней довольно часто с тех пор, как они вновь встретились перед бюстом ее матери; но как раз в тот день его время и помыслы были заняты другой девушкой.

Около полудня Бальбилла отправилась на Лохиаду в сопровождении почтенной Клавдии, бедной вдовы сенатора, которая уже много лет состояла при богатой сироте, потерявшей мать и отца, в качестве компаньонки.

В Риме эта матрона заведовала домашним хозяйством Бальбиллы, и можно сказать, с таким же умением, как и удовольствием. Однако же она не совсем была довольна своей участью, так как страсть ее питомицы к путешествиям часто заставляла

ее покидать столицу, а на ее взгляд, за исключением Рима, не существовало места, где бы стоило жить.

Купаться в Байях [91] , да иногда, во избежание январских и февральских холодов, удаляться на Лигурийский берег, чтобы провести там часть зимы, — это она допускала, так как была уверена, что хотя и не найдет там Рим, но все-таки встретит римлян. Но Клавдия оказала решительное сопротивление желанию Бальбиллы отправиться на зыбком морском судне в жаркую Африку, которая представлялась ей чем-то вроде раскаленной печи. Однако же в конце концов она была вынуждена примириться с этой перспективой: императрица так настойчиво высказала свое желание взять с собою Бальбиллу на Нил, что возражения казались бы неповиновением. Притом в глубине души она должна была признаться самой себе, что ее гордая и своенравная приемная дочка (так она любила называть Бальбиллу) поставила бы на своем и без вмешательства Сабины.

Бальбилла явилась во дворец, чтобы служить Поллуксу моделью для бюста.

Когда Селена проходила мимо перегородки, скрывавшей от ее глаз товарища ее детских игр и его работу, достойная матрона задремала на ложе, а ваятель с жаром старался доказать знатной девушке, что высота ее прически чрезмерна и своей массивностью вредит впечатлению, производимому изящными чертами ее лица.

Он убеждал ее вспомнить о том, что великие афинские мастера в цветущие дни пластического искусства советовали прелестным женщинам делать самые простые прически, и вызывался собственноручно привести ее волосы в такой вид, чтобы прическа была ей к лицу, если она завтра опять придет к нему, прежде чем ее служанка завьет ей первый локончик. Сегодня же, говорил он, эти милые кудряшки снова встанут на свои места, как отогнутый шпенек фибулы.

Бальбилла возражала ему с оживленной веселостью, отказывалась от его услуг и отстаивала свою прическу требованиями моды.

— Но эта мода некрасивая, чудовищная, кричащая! — воскликнул Поллукс. — Суетные римлянки выдумали ее в часы праздности не для красоты, а для того, чтобы она бросалась в глаза.

— Поражать своею внешностью мне противно, — отвечала Бальбилла. — Как бы ни была странной мода сама по себе, но именно тогда, когда мы следуем ей, мы делаем себя менее заметными, чем в том случае, когда вопреки ей нарочно одеваемся гораздо проще, скромнее, словом, иначе, чем она требует. Кого считаешь ты более суетными: по моде ли одетых молодых патрициев на Канопской улице [92] или же кинических философов с растрепанными волосами, с нарочно разорванным войлоком на плечах и грубой дубиной в грязной руке?

— Последних, — отвечал Поллукс. — Но они грешат против законов красоты, на сторону которых я желал бы склонить тебя и которые переживут всякие требования моды настолько же несомненно, как «Илиада» Гомера переживет завывания уличного певца об убийстве, взволновавшем вчера наш город. Был ли я первым скульптором, который попытался изваять твое изображение?

— Нет, — засмеялась Бальбилла, — уже пятеро римских художников пробовали свои силы над этой головой.

— Удался ли хоть один из сделанных ими бюстов настолько, что ты осталась довольна им?

— Лучший из них показался мне никуда не годным.

— Значит, твое прекрасное лицо перейдет к потомству в пятикратном искажении?

— О нет, я разбила все эти бюсты.

— Это пошло им на пользу! — с жаром вскричал Поллукс. Затем он повернулся к своему будущему произведению и сказал: — Бедная глина, если прекрасная дама, сходство с которой я намерен сообщить тебе, не пожертвует хаосом своих кудрей, то, конечно, с тобой произойдет то же, что случилось с твоими пятью предшественниками.

При этом предсказании матрона проснулась и спросила:

— Вы говорите о разбитых бюстах Бальбиллы?

— Да, — сказала поэтесса.

— Может быть, и этот последует за ними, — вздохнула Клавдия. — Знаешь ли ты, — продолжала она, обращаясь к Поллуксу, — что предстоит ему в таком случае?

— Ну?

— Эта девушка разумеет кое-что в твоем искусстве.

— Я научилась лепить кое-как у Аристея, — прервала ее Бальбилла.

— Ага, потому что это введено в моду императором, и в Риме кажется странным, если кто-нибудь не занимается ваянием.

— Может быть.

— И по изготовлении каждого бюста, — продолжала матрона, — она пыталась собственноручно изменить то, что ей в особенности не нравилось.

— Я только пролагала путь для работы рабов, — прервала Бальбилла свою спутницу. — Впрочем, мои люди мало-помалу достигли известного навыка в разбивании.

— Значит, моему будущему произведению предстоит, по крайней мере, быстрый конец, — вздохнул Поллукс. — Конечно, все рождающееся является в мир со своим смертным приговором.

— А для тебя была бы прискорбна быстрая кончина твоего произведения?

— Да, если я найду его удавшимся; нет, если найду его плохим.

— Кто сохраняет плохой бюст, — сказала Бальбилла, — тот сам заботится о том, чтобы сохранить о себе в потомстве незаслуженную дурную молву.

— Конечно. Но откуда у тебя берется мужество в шестой раз подвергаться подобной клевете, которую так трудно уничтожить?

— Я черпаю его в том, что могу велеть уничтожить что мне угодно, — засмеялась избалованная девушка. — Спокойное сидение не по моей части.

— Совершенно верно, — вздохнула Клавдия. — Однако же от тебя она ждет чего-нибудь хорошего.

— Благодарю, — отвечал Поллукс. — И я употреблю все усилия, чтобы создать нечто соответствующее тому, чего я требую от мраморной статуи, заслуживающей сохранения.

— В чем же состоят твои требования?

Поллукс несколько мгновений подумал, затем отвечал:

— Я не всегда нахожу подходящее слово для выражения того, что чувствую как художник. Пластическое изображение, которое может удовлетворить своего творца, должно отвечать двум требованиям: во-первых, оно должно в сходственных с внешней стороны формах показать потомству, что скрывалось в изображенном человеке; далее, оно должно наглядно показать тому же потомству, что было в состоянии сделать искусство того времени, к которому относится изображение.