Ассистент
Шрифт:
Я взглянул на дисплей. Так и есть — Анна Ананьева, переводчица-москвичка.
— Слушаю вас, Анна.
— Добрый вечер, Андрей.
Ага, добрый… Двух человек я только что укокошил и спалил живьем. Пусть и во сне. Добрее не бывает.
— Хотя, как сказать, добрый… — продолжила переводчица, будто меня телепатически подслушав. — Дело в том, что директор фильма уволен…
— Я слышал эту историю.
— У французов, кстати, в штатном расписании нет никакого директора, есть помощник исполнительного продюсера… Так вот, завтра из Парижа
— Все о’кей, — блеснул я своим отсутствующим английским.
— Хорошо. Если вы свободны… — Анна Ананьева сама себя перебила: — Нет, надо рассказать все по порядку. Два часа назад режиссер с оператором-постановщиком были на натуре, которую будут снимать сразу после вашей улицы, тем же утром. Оператор требует, чтобы в одном месте росло три елки.
Я не мог уяснить, что им от меня-то надо?
— Ну и пусть растут. Я-то при чем?
— Там их нет, — пояснила москвичка нервно. — Надо их где-нибудь поблизости срубить…
— Срубил он нашу елочку под самый корешок! — пропел я прочувственно.
Анна не прореагировала. Вероятно, у маленьких москвичей в новогодние праздники принято петь совсем не те песенки, что у русских. Вероятно, они поют: «Джингл бэлс, джингл бэлс…» или какую-нибудь другую североамериканскую фигню…
— Повторяю: надо срубить три елки и поставить их туда, куда указал оператор. Для ракурса.
До меня наконец дошло:
— Понял. Жоан хочет, чтобы я это сделал!
— Вообще-то это работа художника-постановщика, вашего земляка, но я уже час не могу до него дозвониться. Если вы не хотите, чтобы у него возникли неприятности…
Я разозлился. Что эта Ананьева говорит со мной, как с врагом каким-то? Обиделась? Ну так хрен с ней.
— Анна, не надо меня пугать. Я все и без того сделаю. Завтра сразу после съемок улицы Грязнова поедем и…
— Исключено, — отрезала вредная москвичка. — Все должно быть сделано сегодня.
— Я все успею утром. Какой смысл ехать на ночь глядя?
— Никакого, — согласилась Анна. — Но Жоан сразу же заплатит вам сто долларов. Много времени займет срубить три двухметровых елки и переставить их на десять метров?
— В час уложусь.
— Мадемуазель Жоан вас увезет, подождет, пока вы работаете, и привезет обратно. Сто долларов. Вы согласны?
Я, конечно же, был согласен. Я бы и даром все сделал ради очаровательной француженки. Но если предлагают деньги… Бьют — беги, дают — бери. Народная мудрость. Жоан же их не из собственного кармана платит. Не мне, так кому-то другому.
— Когда вы за мной заедете?
— Заедет за вами мадемуазель Каро. Ананьева была раздражена, и это было заметно. — Мне-то там что делать? В какое место переставить елки, она вам покажет. Догадаетесь, надеюсь?
Я даже ответить ей забыл… Значит, Жоан будет одна…
А с Анечкой можно встретиться отдельно в менее экзотической обстановке…
Теперь, после кошмарного сна с двумя заживо сгоревшими телами, я почему-то был — само вожделение. Даже и не подозревал в себе подобной некрофилии.
— Так вы согласны? — прервала мои мысли москвичка.
— Да, — ответил я коротко, потому что и без того, как паровоз, с присвистом сопел в трубку.
— Жоан не знает города. Вы могли бы подойти на угол улиц Дзержинского и Грязнова через полчаса?
Переводчица отвела, вероятно, сотик от лица, и я услышал отдаленные голоса на неземном, галльском. Анна Ананьева, догадался я, говорила продюсеру о моем согласии. А чуть позже — восторженный голос Жоан:
— Бонжур, Андрэ!
— Бонжур, мадемуазель! — ответил я, чем почти полностью исчерпал свой словарный запас на инопланетном, французском. На самый крайний случай для поддержания беседы у меня оставалась фраза Кисы Воробьянинова из «12 стульев»: «Мсье, же не манж па сис жур…», но к конкретной ситуации она подходила не очень…
Через двадцать минут я стоял на углу улиц Дзержинского и Грязнова, экипированный по-рабочему в зимнем варианте: белый длиннополый тулуп, валенки, мохнатая шапка-ушанка из шкуры седого северного волка. В сумке при ходьбе позванивал инструмент.
В назначенное время подкатила Жоан Каро за рулем арендованного «шевроле». Она улыбалась, но это ни о чем не говорило. Улыбалась она любому собеседнику. Врожденная западная толерантность… Честное слово, не знаю, что хорошего в этих показушных улыбках? Не верю я белозубым евро-американским улыбкам. Это реклама личного дантиста, не более.
Очень надеюсь, что Жоан Каро не стоматолога рекламировала, а действительно рада была меня видеть. Встреча наша состоялась по ее инициативе, а то, что мы остались наедине, — тем паче.
— Гутен таг! — невпопад сказала она с улыбкой.
— Гут морген, — ответил я, дабы соответствовать мировому беспределу современности. Забросил сумку с инструментом на заднее сиденье, а сам устроился на переднем рядом с Жоан.
— Андрэ… — прошептала она, проведя ладонью по моей шершавой щеке.
Черт, побриться-то я не догадался, думал — руками буду работать и только…
— Дорогу-то знаешь? Не заблудимся? — спросил я грубовато и вдруг добавил неожиданно для себя самого: — Чего ты, Жанка все лыбишься да лыбишься, как Параша перед получкой?
Она рассмеялась смехом звонким, как колокольчик под дугой русской тройки.
— Нихт Жанна! Их хайсе Жоан!
— Не хочешь Жанкой, будешь Жоанкой, — согласился я.
— Нихт ферштеен, — сказала она и рванула с места «шевроле» так, что меня отбросило на спинку сиденья. Темпераментная женщина. Даже резкая. — Форверц, Андрэ, форверц!