Ашхабадский вор
Шрифт:
И теперь настал черед Маши. Крутанувшись на одной ноге в полуприседе, она непонятно каким макаром вдруг переместилась почти вплотную к Доширак, резко выпрямилась... Бендерша не преминула воспользоваться моментом, с реакцией у нее было неплохо, и ткнула растопыренными пальцами Маше в глаза – но вот беда, не попала, лишь чиркнула по щеке: Маша успела отклониться, а потом сложенными лодочкой ладонями резко ударила Доширак в горло, сделала шаг назад…
Никто не понял, что все уже кончилось. Зрители продолжали орать, даже невозмутимый хан Неджметдин что-то кричал, рубя воздух кулаком, а
И опять в памяти Алексея случился провал – он вдруг понял, что уже обнимает Машку, гладит судорожно по волосам, шарит по плечам, спине, талии – нет ли переломов и вывихов, и шепчет бессвязно и глупо: «Ну, все, все, все закончилось, умница ты моя…», – а вокруг неистовствует толпа, и хлыщ яростно вырывается из кольца вооруженных аборигенов, срывая глотку в проклятиях, а Маша все так и стоит, безучастно глядя на труп Доширак…
.........
– …Скажи, ты уже не хочешь меня убить? – прищурился Недж.
Они стояли на окраине лагеря, всходило солнце, и от барханов протянулись длинные черные тени.
– Если бы с Машкой что-то случилось, я бы до тебя добрался, – честно ответил Карташ. – Сам бы сдох, но добрался.
– Почему-то верю… Что ж, я искренне рад, что все завершилось именно так. – Он наклонился к открытому окну внедорожника, спросил у Джумагуль: – Как, ты говоришь, называется эта борьба?
– Гуйч-дженг, – ответила туркменка.
– Никогда не слышал.
– Никто не слышал. Ее забыли. Может быть, только старики в далеких аулах помнят, что это такое, но сами приемы уже забылись…
Карташ передернулся, вспомнив о старике Ханджаре в плаще с бритвами, и посмотрел на солнце. Спасибо дедушке Ханджару, что воспитал такую ученицу... Когда Недж объявил, что на арене будут драться Маша и слоноподобная Доширак, Джумагуль, способная ученица Ханджара, двое суток, от зари до зари обучала боевую подругу азам гуйч-дженга, точнее, рукопашному его варианту. И обучила. Невероятно, но факт. Видать, и в самом деле крутая борьба – ежели можно овладеть ею за два дня.
Неджметдин выпрямился, хлопнул ладонью по крыше внедорожника.
– Что ж… Теперь это ваша машина, ваше оружие и ваше сокровище. Да поможет вам Аллах, до свидания, Яланчы.
– А вот это уж дудки, – подала голос Маша, полулежащая на заднем сиденье. Она уже оклемалась после вчерашнего боя и теперь хотела только одного: поскорее убраться из кочевья. – Прощайте… хан.
– Оружие оставьте себе, – сказал Алексей. – Пригодится, а мы в цивилизованные места едем, там со стволами не очень-то походишь.
– А что будет с нашими уркаганскими приятелями? – спросил Гриневский, куря возле открытой водительской дверцы.
– О, на этот счет не беспокойтесь, – сказал хан. – Мы уже позаботились о них, больше они вас не побеспокоят.
Распрощались. Недж вернулся в кочевье, Карташ сел в машину.
– Куда едем, начальник? – спросил Таксист.
За него ответила Джумагуль:
– Куда и собирались,
– Хватит и обратно вернуться, если забыли чего. Тачка правильная, запасные канистры есть, по песку как по асфальту пойдет. К вечеру долетим.
И он включил зажигание.
Часть 3
Танцы вокруг трона
Глава 13
У самого синего моря
Двадцать третье арп-арслана 200* года, 10.05
С билетами на вокзале в Миксате им не слишком повезло – не оказалось полностью свободного купе. Однако вопрос удалось разрулить еще до отправления. В их распоряжении оказалось собственное купе, в котором хоть пей, хоть пляши, хоть оборону держи.
Они отсыпались. Они проспали добрых две трети пути. Остальную часть пути отлеживались и отъедались. То есть поступали совершеннейше по-солдатски. Оконные занавески отодвигали редко, в окна не глядели почитай до самого Небит-Дага. Разве что – когда поезд подъезжал к какому-нибудь городу. А разглядывать окружающие железную дорогу пейзажи после недельного странствия в «теплушке» – нет уж, увольте, наелись.
Ничего особо экзотического в туркменском поезде не было, если не считать, что в одежде пассажиров преобладал национальный кутюр. Порядки же – в точности сохранившиеся с советских железнодорожных времен: и чай подают, причем в старых добрых подстаканниках, и не забывают будить пассажиров перед станцией назначения, и подметают вагон два раза в день. Ну, разве что одно отличие имелось. Карташ, токмо интересу ради, спросил у проводницы про водку, та ответила, что водка есть в вагоне-ресторане или в буфетах на станциях, а они сами, видишь ли, не торгуют.
За восемнадцать часов они пересекли Туркменистан с востока на запад и сошли с поезда в городе Небит-Даг. В Небит-Даге пробыли всего полчаса, за которые успели добраться на попутке до автовокзала, съесть по чебуреку (что размером с добрый лаваш, а уж стоит, в рубли переводя, такие гроши, что слеза прошибает от умиления) и занять места в отправляющемся автобусе.
До места они добирались на старом добром «львовском», которыми в советские времена была укомплектована большая часть маршрутов и которые нынче в России уже и не встретишь, разве только в совершеннейшей глухомани. Как и положено «львовским» автобусам, в салоне припахивало бензином, а в районе заднего сиденья так и просто нещадно воняло. Старое железо громыхало, как гвозди в ведре, словно заранее предупреждая: «Если я рассыплюсь, не судите меня строго, о люди».
Смотреть на пески мочи уж не было. А за окном мельтешили в основном они, проклятые. Это желтоватое однообразие разбавляли лишь аулы и небольшие города, куда заезжал автобус, не пропускавший ни одного населенного пункта.
В туркменском автобусе – сколько бы людей не входило, сколько бы не выходило – стойко держалось молчание. Карташу припомнились грузинские автобусы с их несмолкаемой многоголосицей, с кочующими по салону перебранками, с бурной жестикуляцией. Что ж, разная ментальность – разные автобусы.