Ариель
Шрифт:
Тренер запросил у памяти компьютера последовательно все результаты тестов и соревнований нынешнего года. Как он ни старался, в рядах цифр он не мог найти ни малейшей лазейки, никакого ключика к разгадке падения Ганкиной результативности. Еще на мемориале Рошицкого она повторила европейский рекорд — 10,38. И вот всего лишь двумя неделями позже — ушат холодной воды в Лиссабоне! Срыв в забеге был как фальшивая нота в скрипичном соло, внезапной дисгармонией в чистой музыкальной фразе. В подготовке они определенно не допустили ошибки — в этом он был теперь уверен.
Он направился прямо к ней. Ганка как раз старательно разминалась на искусственном газоне перед вечерней тренировкой. Они поздоровались, улыбнувшись друг другу, оба были искренне рады, что снова вместе. За эти два года совместного каторжного труда у них сложились дружеские отношения, словно и не было между ними семидесяти шести лет разницы. Петр не принимал всерьез свои восемьдесят четыре года, он чувствовал себя все еще на вершине тренерских сил. К этой непоседливой девчушке он привязался с самого начала, будто она была его собственной внучкой.
— Утром я был в Центре, — начал он как бы между прочим.
— У Явурека? — выдохнула Ганка и замерла, перестав высоко поднимать ноги.
— Да, у Явурека. На «ковре»…
— Что он говорил?
На ее лице явно промелькнул испуг.
— Бушевал. Он с удовольствием бы разорвал тебя на части. Хочет исключить тебя из лиги…
— А за что? Тебе он то же самое сказал? — Ганка всхлипнула.
В эту минуту она напоминала ему беззащитного кролика, загнанного в угол львиной клетки. Только и остается, что плакать.
— Ясное дело. Невыполнение установленной результативной нормы! Полное поражение.
— Не ему говорить! — с вызовом выкрикнула Ганка и гордо вскинула голову.
— Послушай, Ганка, — Петр вопросительно посмотрел ей в глаза, — откуда ты его знаешь? Он тебе что-нибудь сделал?
— Нет, еще чего… — неуверенно сопротивлялась маленькая бегунья.
— Я должен составить справку для Центра, проанализировать работу и сделать выводы по поводу нашей неудачи. Нам надо вместе еще раз все досконально разобрать!
— Что ты хочешь еще разбирать?
— Твой забег. У меня концы с концами не сходятся. Тесты были безупречными, форма прекрасная, робкой тебя не назовешь, так в чем же дело, черт побери? Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Что еще тебе говорить, дед? Ну, не получилось, — попробовала уйти от ответа Ганка.
На ее не по-детски напряженном лице он прочитал тревогу, а привычные звездочки в ее глазах погасли, как фонарики на ветру. Все-таки она что-то утаивает и борется с собой, — теперь тренер уже был уверен в этом. Она не может долго притворяться перед ним — слишком хорошо
— Мы вместе должны найти то место, где допустили ошибку! Иначе…
— Иначе что?
— Иначе меня тоже вышвырнут на улицу. Явурек здорово зол на нас обоих.
— Разве ты виноват?
— Как-никак я тренер сборной… Значит, и моя вина.
Ганка некоторое время молчала, понурив голову, и задумчиво пинала ногой камешек. Петр чувствовал, что приближается к цели, но не торопил — не хотел спугнуть ее понапрасну. Он должен был дать ей созреть, потому что видел — в девочке происходит внутренняя борьба, которая и даст ответ. Петр выжидал.
В глазах у Ганки заблестели слезы и беззвучно отправились в путь по маленькому личику.
— Я не хочу, чтобы ты… из-за меня… Знаешь, дед, я, наверное, очень глупая…
— Почему же?
— Это он во всем виноват! — вырвалось у нее с плачем.
— Кто?
— Да Явурек!
— Как это? — не мог понять тренер. — Что у него с тобой общего?
— Он отобрал у меня Ариэля!
— Кого?
Теперь он и вовсе ничего не понимал. Картина, вместо ожидаемого прояснения, замутилась. Явурек, Ариэль — что за головоломка?
— Знаешь, только не сердись, я сказала тебе не все… Я должна тебе признаться, вернее, должна, была…
Маленькая рекордсменка уже не сдерживала рыданий. Слезы, как прозрачные шарики, скатывались одна за другой и рисовали грязные дорожки на лице надежды легкой атлетики.
— У меня был такой маленький медвежонок, — начала она неожиданно свою исповедь. — Такой хорошенький, мягкий, лохматый и розовый. Мне дала его бабушка, когда я была еще совсем маленькой. А она получила его от своей бабушки, и всю жизнь он приносил ей счастье. Теперь уже таких лохматых не делают, это негигиенично или как там еще…
— Это верно, — подтвердил Петр.
— Вот видишь! Я с ним играла иногда, когда у меня была свободная минутка, и сшила ему рубашечку и брючки, такие клетчатые на бретельках, и шапочку с козырьком… И всегда брала его с собой на соревнования как талисман.
— Талисман? — не поверил Петр. — А зачем?
— Он меня тоже об этом спросил. Я понимаю, что это глупо, что все зависит от подготовки, я, конечно, на него не надеялась… Ты ведь мне веришь, дед? Или тоже нет?
— Но какая тут связь?.. — все еще не улавливал смысла Петр. Разноцветные осколки слов отказывались складываться в понятную картину.
— Перед стартом в мою раздевалку зашел Явурек. Начал говорить, что Центр в меня верит, что медаль мне обеспечена и все такое. И вдруг он увидел в сумке Ариэля. Ты бы видел, как он разъярился! Со злостью вытащил его и начал на меня кричать. Как здесь оказалось это барахло из прошлого века, и сколько в нем должно быть пыли и микробов, и что я рискую здоровьем и позорю доброе имя нашего спорта, и понимаю ли я, сколько средств вложило в меня общество, он не сказал — денег, а средств, и можно ли в наше время, в конце двадцать первого века, надеяться на какой-то идиотский талисман, если мало тренируешься?