Архитектор и монах

Известного австрийского архитектора, создателя венского дачного стиля, столь популярного в буржуазных пригородах Восточной Европы, среди бела дня похитила германская тайная полиция. Забегая вперед, сообщим, что он исчез бесследно.

Дело произошло на глазах оказавшегося рядом иерарха Русской православной церкви. Упомянутый священнослужитель сообщил об этом прессе; собственно, он был единственным настоящим свидетелем, поскольку в кафе «Версаль», где все случилось, других посетителей не было, а официанты, как выяснилось позже, были

агентами германской разведки. Кстати, кафе потом закрылось, но это уже не так интересно: кафе не было примечательно ничем, кроме вывески.

История, однако, попала в газеты. Впрочем, справедливости ради придется заметить, что слово «газеты» (именно газеты, во множественном числе) здесь сказано скорее по формальным основаниям, ибо этих газет было всего две: бульварная Wiener Beobachter и националистическая (точнее, антинемецкая) Freies Osterriech. Корреспондент «Беобахтера» был первым, кто примчался к месту происшествия: в кафе было разбито витринное стекло, и кто-то из жителей окрестных домов позвонил в полицию. Наверное, одна из тех пожилых тетушек, которые всегда торчат в окнах, поливая герань в ящиках и высматривая прохожих и соседок. Итак, безымянная тетушка позвонила в полицию, но вместо полиции приехал репортер на своем желтеньком «жучке» с эмблемой газеты на капоте. Такие желтые автомобильчики сновали по Вене, собирая мелкие скандальные новости для этого листка. А уж заметку из «Беобахтера» перепечатала «Фрайе Эстеррайх» — как иллюстрацию того, что Германия ведет себя нагло, считая Австрию зоной своих интересов и планируя либо окончательно присоединить ее, либо же посадить там полностью прогерманское правительство.

Хотя правительство там давно уже было очень даже прогерманское, такое прогерманское, что и присоединять не надо.

Да. Приехал репортер.

Приехал репортер, поговорил с официантами, что-то записал в блокнот, поснимал своим двуглазым «Роллейфлексом» — разбитую витрину, снаружи и изнутри. Он с негромким прищелкиванием вертел ручку, перематывая пленку и взводя затвор.

Православный иерарх подумал, что фотоаппарат «Роллейфлекс» похож на маленькую шарманку. Черный ящичек с металлическими обводами и ручкой справа. А сам репортер совсем не был похож на шарманщика: ни на жалобного немца-шарманщика с обезьянкой, как на детской картинке, ни, тем более, на настоящих шарманщиков, нищих и пропитых, которые еще в начале века встречались на юге России. Нет, репортер был гладенький, толстый, но верткий господин под пятьдесят.

А православный иерарх был уже старик. О его весьма высоком сане ничего не говорило, кроме драгоценной старинной панагии — обрамленного рубинами и изумрудами эмалевого изображения Богородицы — спрятанной в складках черной монашеской рясы, и вышитого золотом креста на маленькой, похожей на феску шапочке, которую он держал на коленях. Он устал, он сидел на стуле и ждал полицию. Но полиция не ехала, а репортер закрыл блокнот и двинулся к выходу.

— Я, кажется, единственный свидетель, — сказал старик репортеру.

Он, естественно, говорил по-немецки. Но с акцентом, что тоже естественно.

— Святой отец! — сказал репортер. — Мое почтение! Но я не полицейский. Да и что нового вы могли бы сообщить, кроме того, что уже рассказали официанты? Впрочем, если желаете,

я могу вас упомянуть в репортаже. Вы правы, это оживит рассказ. Итак, пишем: все произошло на глазах святого отца… Ваше имя и священный сан? — но блокнота так и не раскрыл и не снял колпачка с авторучки. Так, повертел ее в пальцах.

— Не надо, — сказал старик. — Ни к чему.

— Ни к чему, так и не надо! — сказал репортер и заметил панагию. — Экая у вас штучка. Дайте взглянуть, — он присел на стул и пригнулся, всматриваясь. Старик слегка отодвинулся. — Что вы, что вы, святой отец, я не прикоснусь к ней своими грешными пальцами. Настоящие камни? И эмаль настоящая?

— Да, конечно.

— Италия?

— Византия. Четырнадцатый век.

— Ого! И не боитесь так ходить по нашим улицам?

— Нет.

— Почему?

— Я — раб Божий, — сказал старик. — Рабам Божьим нечего бояться, разве только гнева Его. Кроме того, у меня дипломатический паспорт.

— Слуга Римского престола? — спросил корреспондент.

— Православная российская церковь, — сказал старик.

— Простите. Мне послышалось, что у вас итальянский акцент. И вы совсем не похожи на русского.

— Боже, — сказал старый монах. Он и в самом деле был сухощав и смугл. — Боже, опять! Однако почему не едет полиция?

— Понятия не имею. Я как раз заехал в полицейский участок, когда туда позвонили. Мы часто толчемся в полиции. Где же взять горячие новости, как не в полиции? Ребята сказали: вот адрес, там какая-то свара, езжай вперед, мы за тобой. Но что-то они не торопятся. Ох, не торопятся! Это не случайно. Боюсь, что да, не случайно.

Старик поднял на него глаза:

— Я вас не понимаю.

— И не надо. Желаете дальше ждать полицию? Извольте. В таком случае позвольте откланяться. Я бы попросил у вас благословения, но я прирожденный атеист. Мой покойный отец был социал-демократом старой закалки. Почти, можно сказать, первого призыва. Он видел живого Карла Маркса! Пожимал ему руку! Мать — активистка за равноправие женщин. Еще жива, но в пансионе. Восемьдесят два года, сами понимаете. У нас дома — в доме моего отца, я имею в виду — собирался политический кружок. Туда заходили русские марксисты, эмигранты. Они были все евреи! Практически все. Забавно, правда?

— Бог благословит всех, — сказал старик. — Эллинов, иудеев, марксистов и социал-демократов.

— Вот именно! — захохотал репортер. — Но мне пора.

— Счастливо, — сказал старик. — Ваша фамилия, наверное, Клопфер?

— Нет-нет-нет, — ответил репортер и быстро вышел.

Но тут же вернулся, сел напротив, раскрыл блокнот:

— Однако расскажите, что вы видели. И вообще как было дело. Хотя я не Клопфер, к сожалению. Был бы я Клопфер — хо-хо! В смысле — ого! А может, и к счастью. Мне и так хорошо. Скромный честный труд журналиста, да-с. Но это неважно.

Действительно, неважно.

Мало ли всяких политических кружков было в Вене перед войной.

Клопфер тоже был. А это — не Клопфер. Вернее, не сын того Клопфера.

Или он врет, что он не Клопфер.

Какая разница.

Что рассказывать? Странная, невероятная история. Сегодня утром он вышел из гостиницы. Сказал своему помощнику, отцу Игнатию, что хочет пройтись в одиночестве.

Ноги сами привели его в кафе «Версаль». Тем более что это было недалеко. Буквально три квартала, два поворота.