Чтение онлайн

Но лет десять назад золото появилось на одном прииске, потом на другом, селяне вспомнили обо всех заброшенных штольнях и мало-помалу забыли земледелие. Хижины и землянки в горах пришли в негодность, одни сгнили от дождей, другие разметало ветром. «Придет еще их время», — твердили старики на селе, потому что в Вэлень одна пора сменялась другой: пора золота порой земледелия. Так уж повелось. Золота было в изобилии, например, когда строили церковь, просторную и красивую, словно монастырский храм; а потом пришлось снова браться за плуг. Золото вдруг спряталось, исчезло. Пока водились деньги, рудокопы искали его. Когда в домах ничего не оставалось, кроме голых стен, принимались

за сельское хозяйство. Что и говорить, кое-кто отправился на прииски в чужие края, но это уже в теперешние времена: а раньше, как рассказывали старики, никто из вэлян родного села не покидал. Некоторые вэляне зимой работали на прииске, а летом вели хозяйство.

Но вот уже добрый десяток лет по всей округе только и говорят, что о прииске в Вэлень. Никогда еще местные прииски не давали столько золота. Никому и в голову не приходит, что это изобилие может вдруг иссякнуть. Лаковые сапоги на мужчинах и шелковые платья на женщинах стали в Вэлень самым обычным делом.

Возле церкви стоял приходской дом, квадратный, тяжелый, старый, но еще в полной сохранности. Перед окнами пестрел цветами палисадник, позади тянулся большой огород. В жизни попадье не довелось купить ни морковки, ни луковицы. Поп был твердо убежден в полезности такого примера всем хозяйкам на селе, которые вконец забросили огородничество. Однако крестьянки не желали следовать доброму примеру.

Приблизительно в километре к востоку от приходского дома стоял недавно выстроенный двухэтажный домик, напоминающий миленькую, кокетливую дачу. Широкие окна с большими стеклами были обращены на три стороны и смотрели на покрытые лесом холмы. Здесь и жил вышедший в отставку письмоводитель Иосиф Родян. На его дворе толчеи, укрытые от морозов в добротном сарае, работали непрерывно круглый год. На полпути между домом Родяна и приходским домом стояла примэрия. Четыре самых крупных лавки в Вэлень тоже располагались здесь, по соседству. Три из них имели право торговать и вином.

Приближалась пасха, и толчеи оглушительно стучали повсюду. Везде суетились люди — мужчины, женщины, дети, — на дороге, по дворам, под навесами. Старатели, не разгибая спины, мыли и мыли золото. Телеги, наполненные камнем, скрипели по дорогам. Празднично одетые женщины заходили в лавки, торговались, смеялись и, довольные, счастливые, весело выходили с полными корзинами и сумками через плечо. Это были статные женщины с белыми руками и белыми лицами, как у барынь из благородных. Ветер играл складками белоснежных кофточек, сиявших на весеннем солнце. Женщины останавливались по двое, по трое, разговаривали, исподтишка разглядывая, как одеты товарки.

— Поторопись, милая, белая-то мука кончается.

— Еще привезут, пока соберемся куличи печь.

— Изюм? Изюма нет еще, завтра будет.

— У вас еще осталось чего толочь?

— Сколько ты говоришь? Пуд? У нас — полтора.

— Ты исповедовалась? Уф! Вот уж поп так поп!

Подобные разговоры слышались на каждом шагу, где только ни повстречаются соседки.

Насколько оживленны были женщины, настолько мрачны были возвращающиеся с приисков рудокопы. Им еще предстояло трудиться до самого великого четверга, до полудня. А после праздников их ждала все та же работа. Вот они и тащились бледные, измочаленные тяжким трудом, и их смятая, побелевшая от кварцевой пыли одежда отдавала едким тяжелым запахом штолен. С трудом добирались они до первой корчмы, и корчмарь стремглав подносил им копченой колбасы, сала, брынзы и пива. В Вэлень никто не постился даже в страстную пятницу. Труд рудокопов всегда был тяжелым, но с тех пор как золота стало

много, даже те, кто не добывал руду, тоже знать не хотели, что такое пост.

В последние дни перед пасхой телеги корчмарей то и дело подвозили из города груды всякой снеди. Ящики, бочки с пивом и даже бочонки с вином опускались в глубокие подвалы под трактирами. В Вэлень пили пиво и первоклассные вина. Люди были веселы, жизнерадостны и сыпали деньгами без счета и оглядки.

Семинарист Василе Мурэшану еще по прошлым годам знал лихорадку нетерпения, охватывающую людей в страстную неделю. Не в силах и сам усидеть дома, он разгуливал по улицам, поглядывая на неустанно трудившиеся толчеи, отвечая на почтительные приветствия рудокопов. Время от времени он заходил во двор какого-нибудь из крестников своего отца, смотрел, как тщательно промывается каменная пыль, и, наклонившись, разглядывал остающийся на дне почти чистый золотой песок.

— Что, попович, давай и тебя примем в долю! — предлагали ему.

— Нам с золотом не везет, — с улыбкой отнекивался семинарист, хотя сам не мог глаза отвести от золотой пыли, которая приятно возбуждала любого, кто бы на нее ни смотрел.

— Это батюшка не желают вступить в сговор. Уж больно они беспокойные, все перебегают из одного общества в другое. А в нашем деле, попович, надобно терпенье.

Василе Мурэшану выходил со двора и шествовал мимо трактиров, откуда доносился нескончаемый глухой гул. Погода стояла ясная, теплая. Лопались почки. Все ожидали веселых праздников. Семинарист полной грудью вдыхал напоенный весенними запахами воздух, и если и был несчастлив, то только от мысли, что Эленуца еще не приехала.

Не успел он переступить порог родного дома, как сестры ему сообщили, что домнишоара Эленуца Родян всю зиму провела в Вене. О том, как весело жилось дочке Иосифа Родяна в большом городе, сестры рассказывали с весьма постными лицами. И Василе понял: они огорчаются, что не столь богаты, как Эленуца. Им она прислала несколько цветных открыток с изображениями пышных дворцов. Семинарист тут же потребовал показать ему открытки. Он долго рассматривал мелкий девичий почерк, чувствуя, что сердце бьется сильнее, а кровь отливает от щек. Он впервые видел аккуратные буковки, выведенные Эленуцей, и вдруг его пронзила горькая мысль: ему эта девушка, обращавшаяся с такими милыми словами к его сестрам, никогда не напишет.

Возвращая открытки, Василе спросил сестер изменившимся голосом:

— А вы что скажете об этой девушке?

— Мы?

— Да.

— А у тебя что, есть особое мнение об Эленуце? — засмеялась старшая сестра Анастасия.

— Возможно, — улыбнулся Василе.

Младшая сестра, Мариоара, приставив большие пальцы рук к ушам и медленно помахивая ладонями, забубнила:

— Осел, осел, осел!

Семинарист вспыхнул, растерялся и тут же рассердился:

— Серьезному человеку нельзя с вами разговаривать. Особенно с тобой, Мариоара.

— А разве речь идет о чем-нибудь серьезном, братец? — спросила Мариоара, вплотную придвигаясь к Василе и лукаво поглядывая на него.

— Ты просто невыносима! — отстранил ее брат.

— Возможно. Но ты напрасно думаешь об Эленуце.

Мариоара, раскачиваясь, прошлась по комнате и неожиданно пропела:

Поздно очень, поздно очень, Сердце пусто, между прочим.

— Говорят, на этих днях, на пасху, состоится ее помолвка с одним адвокатом, — пояснила Анастасия. Но, желая утешить брата, тут же добавила — Это еще не наверняка, ведь даже имени его никто не знает.