Чтение онлайн

хочет блестящую змейку схватить.

Тихо и ясно. Не движутся тучки.

Нежится к кашке прильнув мотылек.

Ближе, все ближе веселые ручки,

вот уж остался последний вершок

Ангел Хранитель, печальный и строгий,

белым крылом ограждает дитя,

вспомнила змейка — ив злобной тревоге

медленно прочь уползает свистя.

 Иоганне П.-М.

Век не устанет

книгу святую читать:

«Голод и жажду, огонь и железо

все победит благодать!»

Перечень строгий малютке не скучен

рыцарей рати святой!

«Этот за веру в темнице замучен.

этот растерзан толпой!

Рабски в пустыне служили им звери,

в самой тюрьме — палачи...

Розы нетленной в молитве и вере

тайно взрастали лучи!

Им покорялась морская стихия,

звезды сходили с небес,

пели им Ангелы Ave Maria!»...

Всех не исчислить чудес!

«Кто же наследит их славу?» — мечтая,

молвит и никнет, грустя...

Вдруг отвечает ей книга святая:

«Ты их наследишь, дитя!»

Лидии Т.

Как своенравный мотылек,

я здесь, всегда перед тобой

и от тебя всегда далек,

я — голубой

цветок!

Едва ты приотворишь дверь

туда, во мглу былых веков,

я говорить с тобой готов!

Ты верил прежде — и теперь

царю цветов

поверь!

Я — весь лазурь, лазурь небес,

очей и первых васильков;

я в сад зову чрез темный лес,

где след людей давно исчез,

под вечный кров

чудес!

Два голубых крыла моих

над временем парят:

одно — надежда дней иных,

другое — мгла веков седых.

я — нежный взгляд,

я — миг!

Ты знаешь: только я везде,

ты знаешь: я, ведь, ложь!

Ищи меня в огне, в воде,

и не найдешь

нигде!

Когда померкнет все вокруг,

и этот мир так мал,

перед тобой возникнет вдруг

далекий идеал,

как нежный цвет, как легкий звук.

Но миг — и легким всплеском рук

меня мой друг

сорвал...

Но снова между пыльных строк,

увлажненных слезой,

я свой дрожащий лепесток

раскрою пред тобой

чтоб ты в тоске не изнемог:

я — голубой

цветок!

В час утренний, в прохладной дали,

смеясь над пламенем свечи,

как взор. подъятый ввысь, сияли

в мгле утренней, в прохладной дали,

доверчиво

и я шептал, молясь: «Гори.

моя звезда, роса зари!»

В вечерний час, в холодной дали,

сливаясь с пламенем свечи,

как взор поникший, трепетали

в вечерний час, в холодной дали,

задумчиво твои лучи,—

и я шептал, молясь: «Гори.

моя звезда, слеза зари!»

Вы руки моей коснулись

в полумраке, невзначай.

миг — и звезды улыбнулись,

двери Рая разомкнулись,

и благоухает Рай.

Здесь неверны все желанья,

словно тучки и пески;

здесь одно очарованье —

мимолетное касанье

тайно дрогнувшей руки!

Ты кубок золотой, где нет ни капли влаги,

где только мгла;

ты траурный корабль, где с мачты сняты флаги

и вымпела.

В дни детства нежного твой венчик ярко-пестрый

отторгнут от земли.

ты городской букет, где проволокой острой

изрезаны стебли.

Ты грот бесчувственный, где эхо в тьме пещеры

забылось в забытьи,

поля пустынные, безжизненные сферы —

владения твои.

Как арфы порванной, как флейты бездыханной,

твой хрупкий голос слаб;

прикованный к тебе печалью несказанной

я твой певец и раб!

Ах, то моя слеза в пустой сверкает чаше.

мой тихий плач...

Но в час, когда ты вновь проснешься к жизни нашей.

я вновь палач!

И звезды сказали им «Да!»,

и люди сказали им «Нет!»,

и был навсегда, навсегда

меж ними положен запрет.

И долго томились они.

и лгали всю жизнь до конца,

и мертвые ночи и дни

давили уста и сердца.

И Смерть им открыла Врата,

и. плача, они обнялись.

и, вспыхнув, сердца и уста

единой звездою зажглись.

В. Нилендеру

О эти тихие прогулки!

Вдали еще гудит трамвай,

но затихают переулки,

и потухает неба край.

Бродить, читая безучастно

ночные цифры фонарей,

на миг бесцельно и напрасно

помедлить у чужих дверей;

и, тишину поняв ночную,

смирившись с нею потужить,

и из одной руки в другую

лениво трость переложить.

Один, один. никто не ранит,

никто не рвет за нитью нить.