Чтение онлайн

Собиралась «доказывать себе» Маша очень долго. Много лет. И обижалась тогда долго. Тем более что дала слово молчать и не подавать виду. Поэтому ей приходилось быть приветливой со всеми своими бывшими верными друзьями со двора, звать их на дни рождения и на «украшать елку», выносить бадминтонные ракетки и папин роскошный баскетбольный мяч, давать покататься свой велик и даже свои двуполозные коньки, на которые встал и покатил, не надо даже держать равновесие – они сами держат.

Терпения Маше было не занимать. Наконец окольными путями она выяснила, что организовал все именно Вовця Марущак, самый старший из их дворовой компании, что именно у него оказались большие ржавые ключи от входа в подземелье. И опять же, приложив максимум дипломатических способностей, а также с помощью подкупа (баскетбольный мяч, шоколадка «Аленка», спортивная скакалка) Маша выяснила, что подземный

ход начинается под архивом. То есть практически рядом с домом. Опять же поняла Маша, вход был где-то снаружи, иначе в него не смогло бы пройти так много ее друзей (бывших друзей, «меня, Машу, не взяли!»).

Потом другие подружки, включая и Мирочкину сестру Раюню, делали попытки рассказать Машке про испытание подземельем, но она каждый раз пресекала их поползновения. Во-первых, чтобы эти дуры не нарушили клятву. Во-вторых, чтобы это как-то не повлияло на ее собственное обещание про музыкальный слух и подарки от всех-всех, особенно если щенок, а в-третьих, ей уже было интересно расследовать все самой и найти люк.

И она нашла.

Спустя два года, зачеркивая в своем тайном списке подозреваемых мест уже проверенные и обследованные, учась дедуктивному методу по рассказам Конан Дойла, она нашла вход в подземелье: квадратный люк, плоская крышка, обитая жестью, якобы вход в подвал, крепко закрытый на два больших амбарных замка, а на самом-то деле – вход в таинственное. И все сложилось: Вовця Марущак был сыном директора городского архива и ключи просто мог стянуть, а потом положить на место. Ведь у директора обязательно должны быть ключи от подземелья, которое проходит под его архивом. И не было дня, чтобы, проходя мимо – а она теперь каждый раз специально шла мимо архива в школу или к учителю музыки, – она не думала: «Меня не взяли! Ну что ж. А я докажу!»

Однажды я сильно заболела гриппом, да каким-то нездешним и таким опасным, что всех домашних отселили от меня подальше и каждые три часа неотложка возила ко мне врача и медбрата, одетых чуть ли не в скафандры со всеми предосторожностями, как в кино про пандемии. Врач приезжал, фальшиво-радостным, глухим через маску голосом убеждал, что температура за сорок – это значит, что организм у меня молодец, что он борется, а то, что она не падает, температура, так это ж правильно. Но поскольку я тогда не знала, что реанимация полна больных этим же гриппом и некоторые уже и не выкарабкались, а перебрались из больничной палаты на зеленые луга другого мира, поскольку я не знала, что невозможно от него спастись, поскольку я этого не знала, я жила в эти дни как-то отдельно от моего гриппующего тела, я просто инстинктивно направила эту горячку в нужном направлении, и однажды ночью она приснилась мне, Аргидава. Она пришла ко мне сама и раскрыла объятия.

Пожалела.

Я шла вниз по выложенным из больших плоских камней ступеням, спускалась к реке с большим и тяжелым кувшином на плече, придерживая его одной рукой, а другой я чуть приподняла юбку длинную холщовую домотканую, с жестким шероховатым льняным передником, чтобы не наступить на подол и не споткнуться. Я шла, старательно глядя себе под ноги, а впереди меня с таким же кувшином шагала девушка, тоненькая, гибкая, с узкой крепкой спиной, длинными, чуть вьющимися волосами, выбившимися из-под тесной кожаной ленты вокруг лба, в платье грубом коричневом. Она ступала легко, босая, почти бежала, приплясывая и напевая что-то, постукивая ладошкой ритмично по кувшину, как будто это бубен. Я предупредить ее хотела, что там дальше, за поворотом, крутой спуск, что надо быть осторожной, я хотела окликнуть ее, но из горла, как бывает во сне, не вырывался ни один звук, я не могла выговорить ни слова, только беззвучно хрипела и задыхалась. Я опустила подол юбки, протянула руку вперед, чтобы дотронуться до плеча девушки, но не смогла дотянуться, потому что она бежала все быстрей и все дальше отдалялась от меня и я уже не успевала и задыхалась от бега. Вот-вот она должна была споткнуться о криво положенный камень на повороте. И тогда я изо всех сил швырнула оземь кувшин. Он разбился с глухим стуком. Девушка испуганно обернулась, переводя удивленный взгляд с меня на черепки разбитого кувшина. Эта девушка, эта девочка… Родинка маленькая круглая на правой руке, на тыльной стороне ладони. Бледное лицо. И красное пятно на переносице. Она смущенно улыбнулась, склонив голову к плечу, мол, с кем не бывает и, сказала:

– Девочка

будет ждать на Турецком мосту.

«Какая девочка?» – подумала я во сне.

– Дочь кузнеца, – был ответ, – Гобнэта.

Проснулась я с криком и вся в испарине на влажных простынях, с мокрым от пота лицом, и оказалось, что температура наконец упала, дышать стало легче, врачи мои праздновали победу и хвалили меня. Долго я приходила в себя после этого тяжкого гриппа, температура больше не мучила меня, снов я больше не видела, но когда я спустя несколько дней, пошатываясь от слабости, наконец добралась до ванной и взглянула на себя в зеркало, обнаружилось, что на переносице и на крыле носа у меня появилось красное пятно. Оно есть и сейчас. Оно то краснеет, то становится почти незаметным, но вывести его невозможно, а врачи разводят руками.

Мне кажется, именно тогда в отношениях с Аргидавой что-то произошло и сдвинулось. Я вдруг получила от нее пугающий ошеломительный дар: с тех пор как на моей переносице появился шрам, время от времени, когда менялась погода, когда я нервничала, когда вдруг заболевала, когда волновалась или огорчалась, я стала видеть картины прошлого или будущего, связанного с Аргидавой. То ли это были дремотные сны, то ли подлинные видения, но они были яркие, отчетливые, как на экране. Полные голосов, шумов, запахов, жизни.

Этот дар я не хотела передавать Маше, но с тяжелой душою вдруг обнаружила, что с моей героиней случается то же самое – причем с ней, как оказалось, пусть и неявно, неотчетливо, но такое случалось еще раньше – чуть ли не с самого детства.

Прошло время. Соседи Марущаки уехали. Маша поступила на исторический факультет университета и не без удовольствия училась там уже несколько лет. Сдала сессию. И как раз решала, что делать ей на каникулах, нестись ли куда-то с компанией за свежим ветром, новыми впечатлениями и знакомствами или побыть дома с Леночкой и Олежиком – мамой и папой, отличными ребятами. Однажды утром в дверь постучали. И как назло (Машка теперь не простит себе никогда), она была лохматая, раздраженная, с пылесосом, в старых шортах и – ужас! – с ненакрашенными ресницами. Она подумала, что это Олежик вернулся, как всегда что-то забыл, распахнула дверь, насупившись, мол, я тут тружусь, а некоторые… А у входа стоял такой молодой человек! Такой юноша! Стоял, привалившись боком к стене, руки в карманах джинсов, склоненная к плечу голова – отличной, безупречной формы голова, – умные и веселые глаза и превосходная, живая, радостная улыбка. Просто удивление сплошное, а не мальчик почему-то пришел к ним в дом. Что ли, ошибся дверью? Что ему надо?

– Ну? – поздоровалась Маша.

– Э… мм… Вы… – стушевался юноша.

Тут же в прихожую выскочила Машкина многолапая, многоликая, всегда радостная подруженция Луша, красотка хаски, серебристая хулиганка с голубыми глазами в черной оправе. Выскочила и давай отплясывать вокруг Маши свой обычный танец с мельканием мощных лап, пушистых хвостов, раскрытой в улыбке пасти, ах, юла, любовь всеобщая Луша. Принялась топтаться и поскуливать, мол, выпусти меня, пропусти, я хочу туда, на свободу, посмотреть, испугать кого-нибудь, погонять котов, придушить парочку цыплят и притащиться уставшей домой, полной впечатлений. О, а это кто такой тут стоит, пахнет улицей, летом, солнцем, еще… еще… хорошим пахнет, друг, друг, это друг!

– Зайди, – велела Маша парню, – а то собака выскочит и сбежит. Мы уже выплачивали соседям за каких-то редких кур, которых она придушила.

– Насмерть?

– Практически! Она же охотник. Придушила и выложила тушки ровненько, аккуратно рядком у порога. А потом уселась хвастливо рядом, чтобы ее похвалили. Чуть не убили дуру такую. Бежала домой, поджав хвост.

– Да? А, собака? Было такое? Что тут о тебе говорят? Разве это о тебе, собака? – Парень разулыбался, наклонившись к Луше.

Луна Квин Амор, в просторечии Луша, села, уставилась ясными, почти белыми на фоне черной каймы глазами на парня, поводила ушами, повертела башкой с боку на бок и выдала свой цирковой номер, то есть абсолютно по-человечески произнесла:

– Айлавюмаааха.

– Что? – удивился юноша. – Что он сказал?

– Это она. Девочка. Луша. Папа подарил ее мне и научил говорить: «I love you, Masha».

– Ааа, класс! Благодарствую, Луша, теперь я знаю, как зовут твою хозяйку! – Юноша опять широко улыбнулся и стал еще милей.