Чтение онлайн

За ужином Клим предложил Саблину либо долгосрочную аренду дома, либо постепенный выкуп, чем совершенно выбил доктора из колеи.

– Он не требует даже процентов! – повторял Саблин, укладываясь спать. – Подумать только, у нас будет собственный дом! Но мне стыдно: мы ведь наживаемся за счёт твоего родственника.

Он искоса взглянул на лежащую рядом Любочку.

– По-моему, Клим выглядит нездорово. Я намекнул, что с удовольствием порекомендую ему нужного специалиста, но он, как и ты, ужасно боится докторов.

Его деликатностью и прозорливостью

можно было восхищаться.

Отца Любочки звали Антон Эмильевич Шустер. Худой, с узким серьёзным лицом и седой бородкой, он был большим любителем литературы и антиквариата и жил в каменном тереме, уцелевшем со времён Козьмы Минина.

Любочке нравилось приходить к отцу, это был их обычай: раз в неделю, по субботам, устраивать обед на двоих. Но на этот раз стол был накрыт на три персоны.

– Ты кого-то ждёшь? – спросила Любочка, расправляя на коленях салфетку.

Антон Эмильевич хитро взглянул на часы.

– Сейчас-сейчас!

Любочка заметила, что среди милого отцовского хлама появились вещи Роговых – включая старый американский сейф, в котором некогда хранились документы о наследстве. Антон Эмильевич забрал у племянника, до чего не успели дотянуться ушлые соседи.

Клим купил билет до Москвы, и Любочка в растерянности ждала рокового часа. Ей-то что делать, когда он уедет? Ведь она уже не сможет жить как раньше, в пустоте и бессмысленности.

В прихожей загремели медные колокольчики.

– Это наш гость! – Антон Эмильевич вскочил и через минуту ввёл в столовую… усатого солдата. – Встречай, милая, Осипа Другова! Как вас по батюшке?

– Петрович, – пробасил солдат.

Любочка осторожно протянула ему ладонь, и тот крепко стиснул её крупной, шершавой рукой.

– Рад знакомству.

Осип был высок и широк в плечах. У него было очень полнокровное лицо и синие глаза с желтоватыми белками в красных прожилках. Когда он тянулся за хлебом, на его бурой от загара шее расправлялись не тронутые солнцем светлые морщины.

– Товарищ Другов – в своём роде герой, – произнёс Антон Эмильевич. – Он был одним из зачинщиков бунта в шестьдесят втором полку. Вылечившихся после ранений солдат насильно сажали на поезда, чтобы отправить на фронт, а Осип Петрович с коллегами отбил их у конвоя.

Отец старался говорить с иронией, но Любочке слышались в его голосе непривычные заискивающие нотки. Он ухаживал за Осипом.

– Вы кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь! Чудесная форель, только сегодня привезли с Мызы.

Но Осип не замечал его усилий и обращал внимание скорее на Любочку, чем на хозяина дома.

– Несправедливо это – гнать нас на бойню, когда в тылах отсиживаются те, за кого папенька с маменькой заплатили. Я сразу в газету пошёл, в «Нижегородский листок», – чтобы врагов трудового народа как следует пропесочили. А там ваш батя ответственным секретарём работает, вот мы и познакомились.

Любочка сидела, вжавшись в спинку стула, всем телом чувствуя взволнованное

напряжение отца и спокойный, уверенный напор гостя, который не был ни развязным, ни наглым, а просто ощущал себя вправе делать и говорить то, что хочет.

– Папа взял у вас интервью? – спросила она, натуженно улыбаясь.

Осип кивнул.

– Я ему: так и так, кровь за вас проливал, имею два ранения и контузию. Давайте помогайте! А не будете писать о народных нуждах – мы вас реквизируем.

Антон Эмильевич захохотал.

– Я, конечно, изумился: «Да вы кто такой?» А он мне: «Российский большевик!»

Любочка всё поняла. Её отец имел чутье на важные события. В последнее время он постоянно намекал на то, что он, Любочка и все их знакомые живут как золотые рыбки в стеклянном шаре: видят всё в искажённом свете, да и не особо задумываются, что происходит за пределами их аквариума. А между тем стекло уже дало трещину.

Антон Эмильевич хотел знать, что творится в казармах и заводских цехах, – именно поэтому он пригласил к себе большевика, члена левой партеечки, вокруг которой объединились дезертиры и левацки настроенная молодёжь. Они засели в столичном Совете рабочих и солдатских депутатов и в открытую призывали к государственному перевороту.

Осип Другов говорил такое, что волосы становились дыбом:

– Да, мы не желаем победы России в войне, потому что такая война должна быть проиграна. Но это будет не наше поражение, а Временного правительства. Буржуазия заставила нас убивать братьев-рабочих из Германии и Австро-Венгрии. Вы вдумайтесь: сколько людей побито! И ради чего? Нет уж, коль скоро мы получили оружие, мы обратим его против нашего настоящего врага: помещика, фабриканта и прочих угнетателей трудового народа. Власть будет принадлежать людям труда, а дармоедов мы уничтожим – факт, а не реклама!

– Как же вы их будете отличать? – вежливо поинтересовался Антон Эмильевич.

– Да очень просто! Кто пользу приносит, тот пусть живёт. А кто дармоед – того на фонарный столб. Вот у вас, Антон Эмильевич, профессия очень полезная…

– Погодите! – перебила Любочка. – Так это, значит, меня – на фонарный столб? Я как раз и есть дармоед.

Осип ничуть не смутился.

– Это потому что буржуазия загнала вас в такие рамки. К нам большевичка одна приходила, рассказывала про женский вопрос. Вы подумайте, какую пользу рабочему классу могли бы приносить бабы, если бы им разрешили трудиться наравне с мужчинами! Чем бы вам, Любовь Антоновна, хотелось заняться?

Любочка обвела взглядом комнату и обеденный стол.

– Ну, скажем, открыть ресторан…

– Это никак не получится, потому что частную собственность мы запретим. А вот толковые люди в общественном питании нам потребуются.

Стали прощаться.

– Вы приходите к нам ещё, – пригласил Антон Эмильевич. – У Любочки скоро день рождения.

Осип повернулся к ней и посмотрел так пронзительно, с открытым самцовым интересом, что у неё ослабели колени.

– Что вам подарить? – спросил он.