Чтение онлайн

— Вы католичка?

— Да.

— Такие подойдут? — показал мне на красном бархате два кольца, тонких, безупречно золотых. Я испугалась, повернулась к Венсану.

— Послушай, это… это невозможно.

— Почему?

— Просто невозможно. Нелогично, неправильно. Так было в старину, но люди любили друг друга безумно, а потом могли быть несчастны.

— Мы не будем несчастны. Мы женимся по расчёту. Я чувствую, что ты мне нужна. Мы будем жить долго и счастливо и умрём в один день, — и мы поженились. Отец Валентин позвал в свидетели с улицы нищего и женщину с собакой, маленьким бульдожкой; они нас поздравили, восхищённые тайной, как фейерверком.

«А теперь?» — мы вышли на набережную; закат погас, с реки дул ветер, пронзительный, как в дни ледохода; «теперь жить»; я поёжилась от холода, он обнял меня длинными руками всю, просто невероятно, он был горячий, как глинтвейн, и потом поцеловал; мокро, горячо, незнакомо; со вкусом табака; я провалилась в грех, как под землю. Он нашёл машину, мы долго-долго кружили по улицам, как по лабиринту; я не замечала мест, потрясённая поцелуем; потом он обернулся с переднего сиденья и спросил ворчливо, по-стариковски, махорочно: «так где ты живёшь? я полчаса жду, когда ты скажешь: да-да, вот здесь». Мы с шофёром засмеялись, я сказала адрес; Венсан остался ждать в такси, я поднялась, позвонила, потому что ключи остались с учебниками, в светлом прошлом. Анна открыла; с волосами в бигуди, в зелёном ночном креме, полосатом халате, смешная, страшная; «ты где была?» — завопила, как родитель, заволокла в квартиру; а я рассказывала, задыхаясь от её рук и счастья. «Ты вышла замуж?» — мы свалились на диван; «да» «о господи, а как с квартирой? ты переедешь ведь? да?» «да, но я буду платить, правда, ты не беспокойся, не переезжай, не ищи» «вот это

настоящий подарок жены императора своей фрейлине, спасибо, Фифи; ну так кто он?» «не знаю; его зовут Венсан; актёр с твоей площадки; ну, как всё прошло, кстати?» «главный актёр куда-то ушёл, и все матерились, ничего не сняли после обеда, а я как раз там положительная девушка на улице; он, скотина, должен был всего лишь обернуться мне вслед… погоди, Венсан? а как дальше?» «как-то похоже» «Венсан Винсент?» «да». И тогда она замолчала, встала, запустила пальцы в бигуди. «Анна, что такое? Прости, что я ушла. Что? Что?» — словно она знала что-то тревожное: кто-то упал, разбился, кто-то родной мне, близкий, а я не знаю. «Венсан Винсент — ты знаешь, кто он?» «кто, Анна? парень молодой, старше меня на поколение всего, волосы чёрные, глаза чёрные, брови чёрные, длинные ноги, худой, немного странный, смешливый; ну что не так, Анна?» — словно бабочка билась об окно. «Он очень знаменит и богат, — сказала она чужим голосом, холодным, как на экскурсии. — Сирота. Гениальный актёр». «Но ведь ничего пока плохого». «Ничего», — и поцеловала меня в глаза, как мама не целовала, помогла собрать вещи; «Анна, я люблю тебя, желаю удачи» «и тебе, детёныш». Я уже спускалась, стукая чемоданом об стены, когда она окликнула меня: «Жозефина, я всегда помогу тебе в беде, я буду дальше жить здесь; и если что, ты знаешь, куда прийти». Это было странно, как проснуться ночью, чтобы попить воды, может, печенье съесть, и вдруг услышать за окном страшный крик человеческий: «Помогите!» там или «Убивают!»; «Пожалуйста, помогите, люди, прошу вас!» — однажды услышала я ещё в доме родителей, все спали, я сидела на краю кровати с бьющимся сердцем и боялась выглянуть в окно; утром на улице никаких признаков отчаяния не нашла — ни поломанных кустов сирени, ни пятен крови, ни клочьев одежды; даже позвонила в полицию, спросила, не случилось ли чего страшного в нашем районе, мне ответили: «нам не сообщали», но крик был такой настоящий… Я шла и всё думала, что же значат слова Анны загадочные, как у гадалки; а потом увидела Венсана, подумала, какая невероятная теперь у меня жизнь — в ней есть любовь; и забыла про Анну, как про невыключенный утюг.

Мы ехали в такси, обнявшись, словно прожили вместе уже сто лет в замке, окружённом розами, нас никто не посмел побеспокоить — такие тихие, маленькие; таксист смотрел на нас в зеркало и улыбался, будто ему предсказали нас, что принесём удачу; разноцветье неоновых реклам скользило по лицам; а потом Венсан сказал неожиданное: «Жозефина, можно ты не будешь спать в моей комнате? У меня много комнат в квартире, я в половине даже ещё не бывал; ты сможешь выбрать любую — круглую, квадратную, на запад или на юг, с балконом или ванной; просто я не могу представить, что в моей комнате кто-то будет, кроме меня; ладно?» «Хорошо, — ответила я. — Хочу солнечную»; он сжал мне руку и поцеловал осторожно в щёчку, словно нюхал незнакомый цветок. Дом был огромен, небоскрёб-комплекс; я видела рекламу таких в журналах, где-то среди квартир сразу есть супермаркет, бассейн, салон красоты, бутики, подземные автостоянки; дорогое удовольствие — далеко не ходить. «Ты разве не с опекунами живёшь?» «жил, да они устали от меня, разрешили купить квартиру; я к ним обязан только раз в неделю на ужин приходить, в субботу. Бифштекс, картофель фри с красным перцем, фруктовый салат и три вида кекса к чаю. Мне скоро двадцать один — через месяц, так что мы совсем ни о чём не разговариваем, только про погоду и передать соус». В гигантском лифте со скамейкой и ковром поднялись на самые вершины, «двадцать третий» — загорелось на табло; и в коридоре было тихо-тихо. «Как в больнице, слушай, здесь можно разговаривать?» «можно галдеть, весь этаж и следующий — это наша квартира». И мы заулюлюкали, как индейцы в кино, запрыгали; чемодан упал и развалился, раскинул мои свитера, полотенца и юбки, как на пляже.

Квартира и вправду оказалась огромная, точно ангар для постройки самолёта. Огромная, очень светлая, как разбавленное молоко, и круглая. Это была башня. В центре квартиры находилась гостиная — без окон, но вся в дверях. Вместо потолка у неё был стеклянный купол, ажурный и матовый, с вмонтированной белой, плоской и круглой, абсолютной, как луна в китайской поэзии, лампой. Из гостиной на второй этаж шла винтовая металлическая лесенка с перилами под стеклянные; лесенка переходила в круглый балкон внутри гостиной — второй этаж, с балкона, по кругу двери вели ещё в комнаты. Эдакая ромашка. Мы положили вещи и начали бродить. Квартира была почти пустая. В одной комнате наверху, например, только висело зеркало на стене — старинное, потемневшее, в резной дубовой раме; ключ к разгадке мистических смертей от разрыва сердца в готическом романе. Гостиную на первом этаже на общем фоне «живу аскетом» можно было назвать захламлённой: диван из ореха, обитый чёрным бархатом, с подушкой и пледом в чёрно-синюю клетку; чёрный ковёр на полу, ещё две чёрно-синие клетчатые подушки, серебристый телевизор на стеклянной тумбе, книжная полка, камин, две картины. На одной — древний Рим, кто-то из классиков, на второй — ночной Париж, стилизация под Писсарро. В комнате Венсана стояла круглая кровать, застеленная чёрным, висели тяжёлые белые занавески, на полу лежал пушистый белый ковёр — и больше ничего. Стеклянные двери вели в ванную, тоже чёрно-белую, как шахматная доска; с круглой ванной на ступеньках. Ещё на первом располагалась кухня, вся из себя супер: модернизированная, металлизированная, с кучей посуды из закалённого стекла; и столовая — с длинным чёрным столом и чёрно-белыми стульями. На столе были расставлены белые тарелки, белые стаканы, чёрные салфетки, и по тарелкам кто-то художественно рассыпал синие блёстки в форме звёзд. По стенам шли натюрморты — очень хорошие — разных художников, разных эпох: фламандские — с дичью, бокалом вина, виноградом; постимпрессионистские — яркие пятна скатерти, солнечные блики; модерновые — на белом фоне ряд одинаковых стеклянных бутылок. На втором этаже — та комната с зеркалом, сразу напротив лестницы, и ещё — пустая с балконом, невероятной красоты вид, такой коммерческий, киношный, огни ночного города; рядом с ней вторая ванная, стены выложены мозаикой под Помпеи, и комната — музыкальный салон: чёрный открытый рояль, будто кит, полки с нотами, чёрно-белые кресла кружком, второй камин. ««Кто обставлял тебе квартиру? Необыкновенно мрачно, вызывающе и элегантно. Ты вовсе не такой». «Ну-у…» — и я поняла, что ему всё равно: квартира была данностью; скорее всего, он её купил готовой и жил только в гостиной и спальне, иногда заглядывая в серебристые холодильник и микроволновку. Я взяла комнату с балконом — киношным видом; «завтра съездим за мебелью», — сказал Венсан; расставила гель для душа, шампунь, ароматические соли и масляные шарики в форме сердечек по ванной с мозаичным полом, но пространство не сжалось до уютного, а только ещё больше распалось — на отдельные разноцветные пятнышки. «У меня что-то есть в холодильнике, но можно заказать из ночного ресторана», — прокричал Венсан снизу; «а какая там кухня?» «европейская» «давай закажем»; через час в дверь позвонили и принесли в стеклянных контейнерах три разных салата, мясные рулеты с шампиньонами и зеленью, картофель фри — оказалось, мы вместе его обожаем — и густое чёрносмородиновое мороженое. Мы наелись до отвала, как на день рождения, я помылась, пока ждали заказ, сидела на одной из тёмно-синих подушек на полу в гостиной, голова в полотенце, тело в халате; у коленок Венсана, который сидел на диване, босой и взъерошенный, как генерал песчаных карьеров; смотрели телевизор: какие-то безумные космические мультики, сериал про лос-анджелесских полицейских, потом «Секретные материалы»; выключили свет, чтобы бояться, Венсан заснул. Во сне он стал совсем красивым; лицо было усталое и сосредоточенное, словно во сне он разгадывал кроссворд. Я тихо потолкала его, он бормотал что-то про отца Валентина, «…никому не расскажет», про кино: «мне не нравится, не нравится, я похож на Касселя»; подняла его, нетяжёлого, отвела в спальню, странную, суровую, уронила на кровать; он упал лицом, я испугалась, но он только повернулся, чтоб дышать, и не проснулся…

Я вернулась в гостиную, досмотрела «Секретные материалы», доела мороженое; начался какой-то ужастик Карпентера — про детей не от мира сего; я отнесла посуду на кухню, выключила телевизор и легла на диван, накрылась пледом. Волосы высохли, полотенце свалилось куда-то вниз, ко дну земли. Было темно и тихо. Сквозь купол сияли, дрожали, словно текли, звёзды. Необыкновенная красота и печаль. Будто не было города внизу. Будто городов вообще не было никогда; эти звёзды — как гадалки — столько всего видели: смертей, жизней, городов,

войн… Спать не хотелось. В какую же странную историю я попала. Это красивая история? Или чем-то тревожная? Будут у нас дети через год? Или мы будем просто дружить, смотреть вместе телевизор, есть мороженое и рулеты? Ты любишь его? Эти вопросы были как Великая Китайская стена; непреодолимы; я повернулась к ним спиной и стала повторять римских императоров по порядку — этот список помогал мне уснуть; добралась до Траяна, как услышала шаги, потом кто-то коснулся моей спины, волос, словно ночная бабочка запуталась. Я завизжала.

— Ты что, это же я, Венсан!

— А подкрадываешься, будто грабитель…

— Нет, это я, Венсан, — и он сел рядом — куда? Темнота невероятная, купол точно накрыли носовым платком из плотной ткани, в ночи бывает такой момент: вытянешь руку — и потеряешь, время для тех, кто делает что-то страшное, использует как прикрытие, варит яды; и можно было только чувствовать — его плечи, нос, тепло, волосы повсюду; от него чудесно пахло: орехами, лугом… — Венсан, — повторил он своё имя, как заклинание, нашёл мои губы, навалился всем телом, придавил руку; «ой, больно, ой, щекотно» «ты что, любовью никогда не занималась» «нет, а что плохого?» «ничего, только невероятно; я буду первым; а последним я буду?» «Венсан…»; и всё сложилось легко, как пасьянс; как пишут в романах: они были созданы друг для друга, потом мы начали укладываться спать, застревали в пледе, свисали с краёв; потом мне захотелось пить, потом ему в туалет; короче, заснули мы под утро, а в куполе медленно появлялось небо, космос; и я подумала на прощание с явью: «почему его оставили родители, такого нежного, надменного, слабого; он ведь так и не вырос…» А утром поздним проснулась, полная радуги, увидела, что по куполу течёт дождь, свет в квартире серый, а Венсана нет рядом. Закуталась в плед, пошла искать. В кухне нашлась только грязная посуда, в столовой — лишь натюрморты и молчаливые чёрно-белые стол и стулья. В его комнате открылось окно, ветер раскачивал занавески, они словно танцевали менуэт, а край белого ковра подмок.

— Венсан, — крикнула я, плед-тога-сари, и посмотрела на балкон второго этажа. Одна из дверей была приоткрыта — еле-еле, точно кончиком ножа. Комната с чёрным зеркалом. Меня зазнобило. В ней-то он и был; лежал перед зеркалом абсолютно голый, белый, клубочком, словно разговаривал со своим отражением или параллельным миром, а из зеркала его поразила молния.

— Венсан, — села рядом на пол, он был весь в мурашках, накрыла его куском пледа, того было много. — Венсан, проснись, — и коснулась его шеи, нежного места. Он медленно открыл глаза, и меня не оставляло ощущение фильма ужасов: сейчас выскочит из-за угла кто-нибудь с криком, окровавленный, в разорванной пополам одежде: «а-а, марсиане, маньяки с бензопилами, спасайся кто может!»; эти секунды открытия глаз и собственной идентификации были такими медленными, растянутыми до осязательности, как у тех, кто ждёт — решения, результата, ответа и правды, глядя на песок в часах. Потом повернулся, с усталым, почти старым лицом; будто всю ночь играл в карты с дьяволом на душу; синева у губ.

— Жозефина?

— Ты простынешь. Пойдём вниз — горячий шоколад пить; погода самое то — дождь. А потом поедем в самый большой мебельный магазин и купим мне мебель — такую всю бледно-бежевую и бирюзовую, и немного серебра…

— Я так счастлив, что ты со мной.

И мы спустились вниз, оделись во всякие его пушистые свитера, узкие джинсы — размер у нас был одинаковый, представляете, как круто; приготовили горячего шоколада и тосты, и Венсан позвонил с сотового опекунам: «я к вам сегодня приеду, да знаю, что не суббота, но я женился и хотел вас с ней познакомить… что приготовить? Да как обычно. Бифштекс, картошку, кексы. Она не сидит на диете, она не модель, нет, и не актриса, очень хорошая девушка, из очень хорошей семьи…» — прикрыл трубку: «ты ведь из хорошей семьи?» «да, очень, — проговорила я с набитым ртом, — страшно культурной, все мои родственники — сплошь ученые со степенями, оранжерея просто: филологи, философы, лингвисты и культурологи». «В её семье все — сплошные учёные с мировыми именами, — послушно повторил Венсан. — Моммзены?» Я кивнула. «Как тесен шарик. Да, она из Моммзенов. Понимаю, что неожиданность, но это любовь с первого взгляда, что мы могли поделать. Знакомы мы… давно… Слушайте, давайте мы приедем и будем отбиваться вдвоём? В семь, как обычно… А, чёрт, у меня съёмки до семи, давайте в восемь?…» Потом он звонил режиссёру, потом ещё куда-то; «ты уедешь, да?» — спросила я; «я буду возить тебя везде с собой, если тебе такая жизнь не покажется скучной» «нет, только купи мне книжек по истории»; и мы целовались в лифте. На следующий день газеты вышли со смазанными снимками нас в этом лифте. Видно, кто-то из охраны продал плёнку с камеры. А в этот день мы поехали сразу в книжный; меня это тронуло; Венсан опаздывал, телефон у него трещал; но он держал меня за плечо и говорил: «нас нет, есть только мы»; в книжном мы купили целую библиотеку; мне стало неловко из-за денег.

— Ты так обрадовалась этому бородатому собранию сочинений, неужели деньги не зло наконец-то, — сказал Венсан. — Слушай, все эти книги кто-то читает?

— Читают часть книг, постоянно, такой тип книг называется классикой; а остальные — пожалуй, ты прав, сейчас пишут больше, чем читают; а ты читаешь?

— Нет, книги в смысле. Сценарии. Просто среди фильмов редко кто книги читает; даже в качестве антуража; всё записки какие-то, маленькие бумажки; счета, — засмеялся, — бедная, наверное, ты в шоке. Зато я страшно талантлив, сам себе на уме, и меня, как Мэрилин Монро, не заморочишь Достоевским и Станиславским; я автомат с кофе: нажимают на кнопочку «с амаретто» — и я выдаю «с амаретто», сбоев не бывает.

Потом поехали в мебельный; там я выбрала вместо кровати бежевый раскладной диван с бирюзовыми и серыми подушками и под него — два огромных кресла, в такие хорошо прятаться, как в домик, когда на улице серо-сыро, с книжкой и чашкой шоколада; наверное, из-за этого утра — до сих пор помню: дождь по куполу, величественно, как «Титаник»; бирюзово-серый ковёр, бежевую тумбочку, бежевый туалетный столик, бежевый шкаф, бирюзово-серые занавески, огромного плюшевого медведя и красную ночную лампу в форме губ Мэй Уэст. «Ну ты и маньячка симметричная, я — то пал жертвой готового дизайна, а ты сама себе комнату обставила так, что через пару месяцев меня бросишь, или выпрыгнешь в окно, или волосы в фиолетовый выкрасишь». Потом купили одежду — и ему, и мне; смешали стили и отделы, мужское и женское, всё нам было одинаково; казалось, мы встречаемся уже года два, бойфренд, гёрлфренд, как в каком-нибудь пёстром американском фильме; заходили вместе в примерочные, хихикали и даже украли одну футболку — чёрно-зелёно-серебристую, с рекламой немецкого пива. Пообедали в фастфуде — картошкой фри и чизбургерами, шоколадным мороженым; в кафе Венсана узнавали, оборачивались, шептались — оказывается, только что прошёл суперфильм с ним в главной роли, что-то средневековое, братство волка, феодалов, они творят что хотят, и ни король, ни Бог им не указ; на кинотеатре через дорогу ещё не сняли плакат: Венсан в чёрном и с мечом, огромные чёрные глаза, чёрные ногти, вроде ворона, за спиной луна и какая-то девица с декольте до пупа; «я бы посмотрела», — сказала я. «Я тебе куплю потом кассету, — сказал Венсан, — шикарный фильм, столько железа, я там главный злодей». Потом мы поехали на съёмки; режиссёр, толстенький и маленький, в джинсах, поношенном свитере, преподнёс мне букет красных роз; грохнули бутылкой шампанского, сладкого, ароматного, как свежие фрукты; дали мне складной стульчик, как у художников на пленэре, и мой пакет с книжками; «захотите есть, скажите просто ассистенту, вон тому парню в джинсах — блин, да они вообще-то все были в джинсах, — он вам чего-нибудь добудет». Я поискала глазами Анну, спросила одного из ассистентов, но он пожал плечами. И словно не стало меня; и это правильно. Вы, Артур, как я поняла из эссе, видели почти все фильмы с Венсаном; это были «Дикие банды». Его опять смешно раскрасили, как вчера, при нашем знакомстве: Элвис и французская проститутка; сначала отыгрывалась сцена финальной драки: толпа раскрашенных кожаных парней с одной стороны, толпа джинсовых с другой, в ход шли цепи, палки, арматура, куски стекла; никогда не думала, что это так смешно; постоянно прерывали, подкрашивали кровь, рвали одежду; а потом снимали сцену выяснения отношений с подружкой героя Венсана, девушкой, с которой мы были как два конца таблицы Менделеева — далеки друг от друга по всем параметрам: высокой, грудастой, жгучей брюнеткой, с узкими, как плётка, руками и талией; в чёрных сетчатых чулках и коже, с алым, как цветок, огромным ртом; она играла плохо, как-то ломко, словно шла в неудобных туфлях по склону; а Венсан… Венсан долго молчал, стоял ко мне спиной, потом начал кричать — так страшно, злобно, замахал руками: «ненавижу тебя, сука, ты разбиваешь мне сердце!» — сломал табурет, кинул в неё второй — и попал, разбил ей лицо, она закричала по-настоящему: «прекратите это! пусть он прекратит! он изуродовал меня!» Режиссёр остановил съёмку, к девушке-магнолии подбежали ассистенты, пришёл врач, проверил лицо девушки, у неё пошёл синяк над губой; «извини, Фэй, я куплю тебе торт», — Венсан сел перед ней на корточки, как перед ребёнком, моё сердце вспыхнуло, она улыбнулась еле-еле: «чёрт с тобой, Винсент, будет что вспомнить в старости». Режиссёр обернулся на меня: