Чтение онлайн

Берилл оглянулась на свой город — заметил ли кто, но ничего не изменилось, по-прежнему горело несколько окон; нет, не хочу знать, что всё это значит, подумала она; завернулась панически в плед, нашла книги и побежала по мокрой траве; город принял её в свои тёплые улицы, нагретые за день, тихие, но не безмолвные; «мама, ты спишь?» — лампа горела на окне, мама сидела в кресле и спала, такая уютная, как кошка, как полевые цветы в глиняной вазе на картине кого-то из фламандцев; «ма-ам!» — Берилл растолкала Сибиллу, как в детстве, когда приснится кошмар; когда страшно: а вдруг мама приснилась; «мам, проснись, мам, это я!»; Сибилла сразу проснулась: «что, котёнок, что случилось, эльфёныш мой?» Взяла бледное тонкое лицо Берилл в ладони, посмотрела, как в ручей, что там, на дне, у этого неправильного, но сияющего изнутри лица, словно в мозгу этого ребёнка драгоценный камень ослепительной красоты, как у лягушки, такое дивное, чудное это лицо, что и не важно, красивое ли оно; губы у Берилл дрожали. «Мам, Большой город… погас; там ничего не взрывалось, не горело, просто погас, будто кто-то задул его»; Сибилла вздохнула; она так любила уединение Маленького города, а теперь оно будет нарушено: понаедет спасателей, журналистов, и опять откроются гостиницы, кафе, церкви других конфессий, ей даже не особенно жалко Большой город… Она поцеловала Берилл в лоб, свежий, холодный, как фрукт, и сказала: «не бойся; наверняка это объяснимо, уже утром будет в газете; месье Фредерик, редактор, начинает свой день с того, что звонит

в Большой город, сыну; они же не могут жить без горячей воды и радио, так что уже всё чинят, зажимая в зубах гаечные ключи…»

Берилл легла спать; кровать у неё была чудесная — старинная, настоящий антиквариат, прапрабабушкина: с балдахином, амурчиками, колоннами резными, на возвышении — нескольких ступеньках; ей часто снились сны восемнадцатого-девятнадцатого века: балы, надушенные записки, язык веера, молодые люди, в которых были влюблены прабабушки; но теперь она лежала и никак не могла заснуть, согреться; слезла с кровати, нашла, надела пижаму, в которой спала зимой только; из фланели, розовая, с коричневыми медвежатами; она пахла лавандой и горячим утюгом; словно кто-то её обнял; и только после заснула и так глубоко, так надолго, будто от колдовства, на сто лет, дожидаться принца. Сибилла несколько раз заглядывала к ней утром и днём она успела уже сходить в редакцию к месье Фредерику, отнести ему свежих круассанов с сыром и шоколадом; она покупала их по соседству; рядом с их домом была пекарня, и в ней — маленькое кафе «Звёздная пыль»: красные диванчики, фотографии старых актёров: Дмитрий Дорлиак, Венсан Винсент, Джин Харлоу, Энн Дворак; они с Берилл любили сидеть в этом кафе в дождливый день, заказать горячего молока и пирожков с вареньем или по большому куску пирога с вишней и обсуждать книги; в кафе с утра битком народу: люди узнали про Большой город, обсуждали, что могло случиться; не отвечал ни один телефон — ни стационарный, ни сотовый, — и телеканалы Большого города не работали, только центральные, далёкие, столичные. Сибилла послушала разговоры в кафе, потом купила круассанов и пошла в редакцию. Редакция тоже была неподалёку — на втором этаже очень красивого старинного особняка в стиле модерн, лестницы все в завитушках, витражи; на первом — гостиница, которая пустовала, но тем не менее работала; обычно маленькая редакция — три человека, включая самого месье Фредерика, редактора, — пила поутру чай; у каждого были свой стол и своё кресло, а в центре столик для посетителей, круглый, антикварный, шахматный, на него все ставили печенье и сэндвичи и придвигали свои кресла; ничего не изменилось и на этот раз: месье Фредерик обрадовался Сибилле; он иногда просил её, и она писала в газету заметочки о рукоделии и рецензии на новые книжки. Ей сразу налили чаю — чёрного, с ванилью и розовыми лепестками, придвинули тарелочки с домашним апельсиновым джемом и тартинками. «А у меня тоже кое-что вкусное…» — достала круассаны, а потом рассказала про Берилл, как та прибежала ночью; «да, — сказал месье Фредерик, — я не могу дозвониться до сына, и никто не может — до Большого города; даже Интернет оборвался у них, и самолёты их аэропорт не принимает; будто город накрыло куполом, в него нельзя попасть, он виден, но не слышен, — вот и всё, что пока известно; в какой-то момент, когда к городу приближается машина, поезд, человек, дорога хитро уходит куда-то, и оказывается, что они возвращаются назад, движутся по кругу; а самолёты просто не видят город, приборы словно слепнут; причём мне это рассказали центральные информационные агентства, порвали телефон с утра просто; если б не сын, не тревога за него, я бы заважничал; всех интересует, что опять происходит с этим городом: паранойя, магнитная аномалия, дыра в пространстве; но я ведь не врач; эх… Одно могу сказать: готовьтесь; о нас вспомнили в мире — уже к вечеру к нам понаедет миллион разного народу: журналисты, учёные, охотники за привидениями, специалисты по Бермудским треугольникам, продавцы амулетов…» Сибилла и журналисты засмеялись; и Сибилла ушла домой. Берилл всё ещё спала. Сибилла приготовила завтрак: салат из риса, яиц, крабов, зелени, хлеб с маслом и медом, а потом ушла в свою круглую комнату вышивать и забыла за вышивкой про Большой город совсем — вокруг неё кружилась золотыми бликами Вселенная — день был солнечный.

А Берилл проснулась ночью, через сутки. Чтобы она не испугалась пробуждения, Сибилла оставила на туалетном столике — таком же старинном, как кровать, с зеркалом в амурчиках и потайным ящичком с двойным дном, — включённую лампу, очень слабую, сделанную каким-то кипрским умельцем; её подарил Берилл на прошлый день рождения месье де Мондевиль; из настоящей витой раковины — лампочка в двадцать ватт, тонкий розовый прозрачный провод; из-за этого нежного света сквозь занавески кровати проснулась — словно внутри розового цветка, как Дюймовочка, — Берилл даже не поняла, что это её комната; сердце её часто билось, потому что во сне она встретила подобие святого Себастьяна: такого же тонкого, высокого, статного, ослепительно-прекрасного; она танцевала на балу с ним — с молодым человеком в чёрном камзоле, расшитом золотым и алым, в самых дорогих кружевах, без парика — свои чёрные волосы, яркие, слегка припудренные лишь и подхваченные золотой лентой; и серо-зелёные глаза, с золотыми блёстками внутри, будто там живёт кто-то — на самом дне, в самой глубине; в маленьком домике, словно с рисунков Томаса Кинкейда; сидит возле огня в камине, качается в кресле-качалке и ждёт Рождества; будто этот кто-то из домика отвечает в Рождество за все огни в мире: гирлянды, фейерверки, бенгальские, свечи ароматические и крошечные на ёлке — и рисует схемы, чертит, стирает, рвёт, опять рисует — весь год; вначале молодой человек не показался ей красивым: просто правильное, хорошее с точки зрения изобразительного искусства лицо — хотелось его рассматривать, словно сложную картину: из каких деталей состоит; но чем дольше она смотрела на него, тем прекраснее он становился — встречаться с ним было бы фантастикой; «я будто собираюсь прыгнуть с огромной высоты, — подумала она во сне, — так сжимается у меня сердце»; ощущение огромной высоты не оставляло её: «…будто я собираюсь прыгнуть с Края»; и танцевал молодой человек восхитительно, подхватывая, помогая, напоминая, но не властно, еле дотрагиваясь, отчего желание прикосновения в Берилл становилось просто нестерпимым, как ожог; и пахло от юноши чудесно: свежим цветочным мёдом, нагретыми летними травами. Больше во сне ничего не происходило — только этот танец; и когда он закончился, им зааплодировали, точно они были женихом и невестой; огромная золотая зала, и люди все в золоте, серебре, перьях; молодой человек поклонился Берилл и вдруг вынул из манжета, похожего на букет, букет — настоящий, из ослепительно-белых и розовых роз, с позолоченными по краям лепестками; «вы волшебник!» — вскрикнула она и проснулась от собственного вскрика… Берилл поняла, что это её комната, а свет — это лампа-ракушка, и вздохнула: жаль, что нельзя жить во снах; сны она любила: некоторые записывала, многие помнила; места и люди в них постоянно повторялись — и этот бальный зал ей был знаком, она в нём уже не раз танцевала и кокетничала напропалую, но этот молодой человек появился в первые; иногда у Берилл оставались синяки и царапины от падения во сне или болели ноги, как сейчас, словно и вправду всю ночь танцевала; как в сказке братьев Гримм про двенадцать принцесс, которые по ночам сбегали на бал, а утром кряхтели и стонали, а их туфельки, накануне совершенно новые, были вдребезги разбиты и всмятку стоптаны; «этим сном я буду жить год, — подумала Берилл, — мм, ужасно хочется есть, я, наверное, проспала и завтрак, и обед, и чай, и ужин; мама, раз я сплю, ничего не готовила, и придётся довольствоваться

бутербродами и стаканом молока…» И тут она вспомнила про Большой город. Она сразу забыла о еде — может, это тоже ей приснилось? Берилл так испугалась, что даже не оделась, только плед накинула; прошла тёмную квартиру наугад; дверь в мамину спальню была приоткрыта, там тоже горел свет — полосатый, как носок, ночник; мама его очень любила; полоски были зелёные, оранжевые, тёмно-синие, жёлтые, а сам ночник круглый, как театральная тумба; значит, заснула она совсем недавно, читала новый роман Джонатана Коу; Берилл старалась идти легко-легко, как привидение; чтобы не разбудить. И только когда вышла в подъезд, побежала — с грохотом по ступенькам, по улице, сквозь весь город — к Краю.

Большой город угадывался в темноте — он был чернее ночи. Берилл села на траву, закуталась в плед и смотрела в ужасе на эту громадную темноту, точно это она сделала так, что город погас. Она даже не замерзала — сидела, будто молилась; через несколько часов начал заниматься рассвет, небо стало нежным, как пенка дорогого капучино, и окрасилось в бледно-синий, серебристый цвет; а из расщелины поднимался туман — Берилл он всегда казался живым — таинственным, как история о Фаусте, настоящая, немецкая народная, про его дом, который до сих пор стоит в глубине леса и полон ночами криков и огней; он клубился, будто пышное платье танцовщицы из «Мулен Руж», и в нем Берилл вдруг увидела человека — тонкий, высокий, стройный силуэт молодого мужчины в длинном развевающемся пальто; «и ведь точно, — подумала Берилл сквозь шёпот умершего Большого города, его гаснущих воспоминаний, — ведь уже осень; скоро придётся идти в школу»; она встала из травы — молодой человек заметил её и остановился; туман скользил по их лицам, телам, такой плотный, что чувствовался на коже — молодой мех; становилось всё светлее, и туман двигался, будто дракон, ползущий на деревню, пока та ещё спит; молодой человек зашагал к Берилл — всё ближе и ближе, пока не встал напротив, совсем вблизи; он оказался и вправду очень высокий, широкоплечий, длинноногий, темноволосый; белая рубашка расстёгнута на груди, небрежно заправлена в тёмные узкие джинсы, а они, в свою очередь, очень аккуратно, будто влитые, — в высокие чёрные сапоги, из красивой кожи, такие в Англии носят на старинных картинках наездники-аристократы, или носили, пока не запретили охоту на лис. Он смотрел на неё и удивлялся: кто она? Девочка-эльф? Волосы и кожа совсем белые и светятся в темноте от такой белизны, словно она упавшая звезда; прозрачные совсем глаза, но не голубые, а тёмные, тёмные и прозрачные, как очень глубокая и очень чистая река, и на дне — сплошь слюдяные камешки, в солнечный день всё дно в золотых монетах. Она босиком и в оранжевом мохеровом пледе, и в пижаме, смешной, розовой, в коричневых медвежатах, фланелевой, он уже сто лет фланели не видел, думал, её уже не изготавливают; ему сразу захотелось девочку обнять, вспомнить, как здорово пахнет фланель: горячим утюгом, постелью, полной чудесных снов про приключения, звёздную пыль.

— Привет, — сказал он, голос у него был такой великолепный, глубокий, звучный, как оркестр для великого тенора. — Ты не замёрзла? Ты из Маленького города?

— Ты святой Себастьян? — спросила девочка. Он изумился.

— Нет, но как ты угадала? Моё второе имя Себастьян. Так хотел назвать меня папа, но мама назвала меня Эриком, в честь принца диснеевского… видела мультик? Про Русалочку?

— Тебя зовут Эрик? — девочка нахмурилась, между бровей у неё появилась очаровательная складочка, смешная такая, точно, плюшевый медвежонок от «Холмарк».

— Да. Эрик Рустиони.

— Кто ты? — требовательно, будто маленький часовой.

— Я инженер. В Большой город, — он махнул рукой в сторону Края, — никак не попасть. И решили строить мост.

— Вы его не построите, — сказала она, будто ясновидящая.

— Почему? Ты ясновидящая? — он хотел коснуться её, такая она была удивительная, просто видение; он пошёл смотреть на Край и встретил это создание — фею и гнома в одном флаконе; но она испугалась и побежала, оранжевый плед развевался в тумане ярким лоскутом. — А кто ты? — крикнул Эрик ей вслед, прикинул: догнать? Но передумал: она и вправду была напугана. Он сел на траву и стал смотреть на Большой город сквозь туман; небо окрасилось в золото и пурпур, и вершины небоскрёбов засияли. «Какой большой, — подумал он, — просто огромный, как Нью-Йорк; теперь понятно, почему их так срочно вызвали и платят такие большие деньги…»

А Берилл бежала, словно по углям; сердце её колотилось — и от бега, и от любовной боли, — потому что это был молодой человек из сна; но он не святой Себастьян; что же теперь делать? Она чуть не сшибла мальчика на велосипеде, он развозил почту; «эй, Берилл, — закричал он, — ты что, с ума сошла окончательно?!»

— Что с тобой? — спросила Сибилла; она уже проснулась, обнаружила, что так и не выключила лампу и что Берилл нет, но у неё тоже горит ночник; всё выключила, заправила обе постели, готовила завтрак: абрикосовый омлет.

— Они приехали строить мост, — сказала Берилл, плюхнулась за стол, налила себе стакан молока и залпом выпила. За ней на полу тянулись следы, но Сибилла уже привыкла.

— Кто?

— Там, на Краю, был парень, и он сказал, что они приехали строить мост.

Сибилла перевернула омлет, задумалась.

— Неплохая идея, — и вдруг поняла: — Ты с ним разговаривала?

— С кем?

— С этим парнем? Ты с кем-то разговаривала… с посторонним, с незнакомым. О, Берилл! Что же это за человек, что сумел тебя разговорить?

Берилл так густо покраснела, что казалось: об неё можно зажигать спички.

— Он… у него зелёные глаза…

— Звучит замечательно… а что ещё?

— Он инженер. Но во сне, — Берилл задумалась, омлет шлёпнулся с вилки на тарелку, — он был фокусником.

— Он приснился тебе во сне, а сегодня утром ты его увидела наяву? — Сибилла была в восторге.

— Да, — мрачно сказала Берилл, поймала омлет и съела, взяла ещё со сковородки.

— Ну, так, может, это судьба? А, Берилл? Выйдешь замуж, нарожаешь кучу дивных детей, заведёшь собаку, уедешь далеко, в Париж, будешь ходить в оперу…

— Бэ-э, — отозвалась Берилл. — Ты же знаешь, я собираюсь быть как ты: читать и шить и создать самый красивый гобелен на свете со святым Себастьяном.

Сибилла засмеялась, но на самом деле была рада — всему: и что Берилл влюблена, и что она такая странная — влюбляется во сне, и что она хочет стать золотошвейкой.

А Маленький город и вправду наполнялся народом: рано-рано утром пришел поезд вне расписания, и на платформу выгрузили гору чемоданов, саквояжей, сумок, рюкзаков; приехали инженеры и учёные, и два министра, и толпы журналистов, и часть рабочих; гостиницы не хватило, и мэр предложил расселиться по брошенным квартирам; на этой неделе предполагалось построить посёлок на Краю для рабочих; и только одна бригада уже соорудила себе дом — он был удивительный, о нём больше всего сплетничали в «Звёздной пыли»: дом раскладывался, как хитрая китайская игрушка; его и привезли-то в большой коробке, обитой алым бархатом. Из этой коробки вытащили стены, крышу — космические технологии, какой-то странный, очень лёгкий, но прочный материал. Сказочный домик, Томас Кинкейд: круглая башня, как в старину строили водонапорные — красная крыша, стены шероховатые, серые, точь-в-точь старый камень, и тёплые — впитывают солнечный свет; и окна — узкие, тонкие, как ногти, из цветных стёклышек; окна вставляются потом, после того как весь дом собран; только дверь, похоже, самая обычная — из дерева, вся резная, антиквариат; говорят, отдельно везли, не в алой коробке; дом стоит недалеко от Края, поскольку тому, кто в нём живёт, — инженеру Рустиони, молодому, гениальному, он-то и придумал себе и своим ассистентам этот дом — хочется всё время наблюдать за строительством; а строительство будет вестись круглые сутки. Так что теперь не останется тишины: следующим поездом везут краны, прожектора, балки, сваи и ещё рабочих…