Анюта
Шрифт:
Она спела одну из своих любимых припевок. А нравились ей грустные, "жизненные" песни и частушки. Такие, чтобы все сердечко выболело от этих припевок.
Отшумели в поле ветры,
Отлетали комары,
Отходил Ванька к Танюшке,
Отскрипели сапоги.
Ее чистый голосок прозвенел, как стеклянный. Напоследок Анюта мелко подробила каблуками и полетела из круга. С колотящимся сердцем, гордая своей смелостью, присела на лавку и тут поймала Васькин взгляд. И глаза его тут же воровато убежали в сторону.
Домой возвращались после полуночи. Катя Краюшкина, дурачась
Вот уже и до поворота дошли, и дрыновские, простившись, отправились в свою деревню. Долго еще слышался голосок Сенькиной балалайки и "страдания" дрыновских девчонок.
Ох, от страданья от лихого
Нет лекарства никакого.
Дрыновка деревня бедная, у них нету ни одной гармошки. Но Сенька-балалаечник стоит любого гармониста. Крестный как его нахваливал: "Это же самородок! Сам от себя научился играть и на гармошке, и на балалайке, на чем хошь сыграет. Даже на расческе. И до слез доведет. Такие раз в сто лет родятся, его бы послать учиться".
Но и без дрыновских шуму и веселья не убавилось. Маша одну за другой заводила песни, да так громко, что прилеповские собаки ошалели.
Давно Анюта так не хохотала. И частушки запевала по очереди с девчонками. А сердечко ее грустило. Милые барышни... И в глазах стояла синяя рубашка. Она уговорила своих дубровских идти завтра в Мокрое на танцы. Только бы ей не выдать себя, когда они столкнутся лицом к лицу...
Засыпая, Анюта вдруг поняла, как бессознательно и бесчувственно она раньше жила. День за днем - как страницы переворачивала в книге о чужой, неинтересной жизни. Почему же теперь она так остро чувствовала каждое мгновение?
Она ходила на танцы не только в субботу и воскресенье, но и в будние дни. Каждый раз на пороге клуба ее щеки горели, разум мутился от волнения. Но ни через неделю, ни через две они не встретились. А нетерпение первой влюбленности с каждым днем росло и упрямо требовало своего - видеть его, хотя бы мельком, хотя бы издалека.
Удивительную перемену в Анюте тут же заметили близкие.
– Не появился ли женишок какой?
– радостно вопрошала крестная.
– Может, она с Васькой ухажерится?
Так они с кумой думали-гадали. Им очень хотелось, чтобы с Васькой. Но когда спросили у Анютки, она только рассмеялась в ответ и капризно передернула плечом. И ужимочки эти новые, ранее невиданные, отметили за ней крестная с матерью. А уж как она намывалась каждый день, прихорашивалась, танцевала перед зеркалом!
Крестная осторожно выспрашивала-выведывала у Маши, Зиночки и девчонок с фермы: ведь они вместе бегали на танцы, не могли не знать, кто зазнобил ихней Нюрке сердечко. Одна Маша не удержалась и разболтала Насте, что Анютка танцует со студентом из Калуги Сашей. Он даже один раз
– Студент!
– сразу встревожилась мать.
– Это очень, очень плохо, Настя. Это одно баловство, только заклумит ей головушку.
– Про артистку это правда, и Сережка мой согласен, что похожа она на Серову, - с удовольствием подтвердила Настя.
– Но зря ты, кума, горюешь, на артистку наша Нюрка не купится. На ангела она, может, и купилась бы...
К концу лета начал потихоньку угасать лихорадочный, счастливый жар, в котором Анюта прожила два месяца. Все чаще уныние, а за унынием и тоска стали одолевать. Скорее всего, он живет в школе и на танцы не ходит. Но в школу она ни за что не пойдет, и помочь ей может только случайность. А случайность не помогала. И Анюта смирилась: давно она догадалась, что несчастливой задалась. На всех счастья не хватит, кого-то придется и обделить.
Бабы на ферме смеялись: пока дорогу тянули, весело пожили наши девки, теперь долго вспоминать будут. А Настя с любопытством поглядывала на крестницу: не страдает ли она по своему Сашке. Но Анюта была спокойной и безучастной. Даже слишком безучастной, как будто погасла после отъезда строителей.
Всколыхнула, разворотила ее эта странная любовь, но не сбылась. Поболело, поныло сердечко и перестало.
Любаша так распланировала Анюткину жизнь: поработает год-другой проводницей, потом - училище, железнодорожное или педагогическое. А если Карп заупрямится, Толикова сестра сделает справку из туберкулезного диспансера. Перед этой справкой никто не устоит.
Тихий, ласковый старичок Карп устоял и перед справкой, и перед Любкиной энергией. Он вызвал Анюту с матерью в контору и долго жаловался на обстоятельства. А обстоятельства были таковы. Когда большак потянули дальше и деревни перестали гонять на дорожные работы, тут же навалились лесозаготовки. На их куст наложили несколько тысяч кубов планового леса. Эти кубы разделили по дворам - и, будь добр, выполняй государственный план.
– Что ни день, то новые разнарядки: пять человек отправь на строительство кирпичного завода, пятнадцать человек - в лес. За год сорок человек уехали в ФЗО. Тянут-тянут из деревни, как из дойной коровы. Не всем же по городам жить, кто-то должен и в деревне! Где я возьму людей?
Карп Василич разволновался, словно задели самую больную его струну. И Анюте стало совестно. В самом деле, чем она лучше других? Но мамка все же робко вставила:
– Карп Василич, ты посмотри на нее, какой она лесовщик, что она в лесу наработает?
Карп посмотрел на Анюту и остался доволен:
– А что? Она девушка здоровая, только хрупкого сложения. Ты не бойся, Сашка, там ей дадут работу полегче, сучья обрубать или на кухне.
И уже после этого душевного разговора Карп на прощание обещал твердо, что справка не поможет, не отпустит он Анютку и со справкой, пока на лесозаготовки гоняют. Потом, ближе к лету, видно будет. Что именно видно, он не сказал.