Антистерва
Шрифт:
Ему показалось, что в ресторане сидели совсем недолго — наверное, потому что он тяготился всей этой музейной роскошью, — но, когда они с отцом вышли на улицу, сумерки уже стали серыми, смутными. Они всегда такими бывали в мае, потому что вскоре должны были начаться белые ночи.
«Я их в этом году и не увижу, — подумал Василий. — А когда увижу? Может, уже и никогда».
Странно, но, подумав об этом, он не почувствовал даже сожаления. Он любил Ленинград, но любил его не больше, чем любой другой город, и только умом понимал, что Ленинград красивее любого другого города, красивее, пожалуй, даже Москвы. Но с Москвой было связано печальное,
Отец довез его до общежития. Выйдя из машины, он протянул руку для прощания, но Василий не ответил на рукопожатие. Вместо этого он обнял отца — обнял неловко, потому что никогда этого не делал и делать, конечно, не умел, но все-таки крепко.
«Не увидимся больше», — вдруг с какой-то странной и страшной отчетливостью подумал он.
Если бы такая мысль пришла ему в голову всего лишь день назад, вряд ли она вызвала бы в его душе такое смятение, какое вызвала сейчас. Но она вряд ли пришла бы ему в голову день назад — с чего бы, ведь он и так подолгу не виделся с отцом… А теперь он стоял перед ним растерянный и не знал, что сказать и что сделать.
«Наверное, и он не знает», — подумал Василий.
Он боялся взглянуть на отца. Но, к его удивлению, когда тот заговорил, голос его прозвучал с каким-то особенным спокойствием.
— Если со мной что-нибудь случится, — сказал Константин Павлович, — ты от меня отказывайся сразу, даже не раздумывай.
— Как это? — опешил Василий.
Он ожидал каких угодно слов, но не этих! И что они вообще значат, эти слова?
— Очень просто. Если меня арестуют, тебе со мной в родстве состоять ни к чему. И учти, что десять лет без права переписки — это на самом деле расстрел. С такими сроками людей в лагерях нет. Так что в этом случае тем более отказывайся. С легким сердцем, — спокойно объяснил Константин Павлович. — Ну что ты так на меня смотришь?
— Как-то ты про это говоришь… — пробормотал Василий. — Как будто и не боишься даже.
— Васька, Васька, малое ты еще дитя! — улыбнулся Константин Павлович. — Я и рад бы тюрьмы и сумы бояться, да не получается. Этого те боятся, кого что-нибудь в жизни держит, а меня… Не обижайся, но меня — ничто и никто. Тебя я люблю, но не так сильно я тебе нужен, чтобы за твою соломинку мог удержаться.
— А Тоня? — тихо спросил Василий.
— А Тоню мне просто жалко, — ответил отец. — Ты хотя бы от любви родился, может, тебя это в жизни согреет, а она-то… Что это такое, любовь, Наталья никогда понятия не имела — ни ко мне, ни к ребенку. Хотела в квартире закрепиться, вот и родила. Я ее вообще-то и без Тони не выгнал бы, — усмехнулся он. — Так что зря старалась. В общем, если тебе что-нибудь нужно будет, пиши мне, не стесняйся. А если меня возьмут, отказывайся сразу, — повторил он.
— С легким сердцем? — сердито переспросил Василий. — Сильно же ты меня любишь, папа! А главное, знаешь меня хорошо.
— Ну ладно, ладно, не фыркай, — улыбнулся Константин Павлович. — Я же как лучше советую. Думаешь, я сам не понимаю, что в жизни как лучше редко получается? Прости меня, Васька, — помолчав, сказал он. — Если сможешь.
Он быстро притянул сына к себе и обнял так крепко, что у него хрустнули кости и сердце зашлось болью и счастьем одновременно. И в это короткое, на одно объятье, мгновение Василий вдруг понял: если отец и маму вот
— Напиши, когда на место прибудешь. — Отец оттолкнул его от себя легким, почти неощутимым движением. — И будь-ка ты счастлив, Васька. Хотя бы за нас с Асей.
Паровозный гудок прозвучал в темноте и тишине так резко и тревожно, что Василий вздрогнул. Не хватало только отстать от поезда на полустанке в Голодной степи! Он с трудом отвел взгляд от темной воды в арыке и, все ускоряя шаг, пошел к платформе.
Оказалось, он не единственный пассажир, чуть не опоздавший к отправлению. Правда, присмотревшись, Василий понял, что люди, входившие в вагон, прибыли к поезду только что, на этом вот полустанке. Их было довольно много, и они вносили в вагон что-то громоздкое. Подойдя поближе, Василий понял, что «много» это всего лишь четверо — два солдата, командир и женщина, а громоздкий груз — это носилки, на которых лежит еще один человек, укрытый до подбородка одеялом.
— Живее, живее, — торопил командир; солдаты все не могли развернуть носилки так, чтобы протиснуть их в узкие вагонные двери. — Состав задерживаем, график движения срываем!
Засуетившись, солдаты дернули носилки и накренили так, что лежавший на них человек чуть не упал. Женщина вскрикнула и бросилась к нему.
— Бекмурадов, ты что, покойника грузишь?! — заорал командир. — Держи левее, а то не занесешь!
— Папа, ты не ушибся? — спросила женщина.
— Не беспокойся, Люша, все в порядке, — ответил лежавший на носилках человек.
— Учишь их, учишь, все одно дубины без мозгов, — сердито сказал военный. — Недоразвитый народ, таких и армия людьми не сделает.
«Смешное какое имя! — подумал Василий. — Люша… Как у маленькой. Интересно, как полностью будет? Людмила, наверное. Или Ольга».
Солдаты наконец протиснули носилки в вагон. Командир вошел вслед за ними — предстояло еще разворачивать носилки в узком вагонном проходе. Женщина со смешным именем Люша поднялась по ступенькам последней. Поднимаясь за нею, Василий машинально поддержал ее под локоть. От неожиданности она вздрогнула и на секунду замерла, а потом обернулась — очень медленно, словно ожидала увидеть у себя за спиной что-то страшное.
— Извините, — поспешно сказал Василий. — Поезд вот-вот поедет, может дернуться.
— Ничего. — Ему показалось, что она вздохнула с облегчением. — Спасибо, я поднимусь сама.
Тусклая вагонная лампа освещала ее лицо, от этого неравномерного света по нему мелькали, не давая толком его разглядеть, беспорядочные тени. Но даже тени не могли изменить того отчетливого впечатления, которое возникло у Василия сразу: поразительной, необыкновенной завершенности. Именно завершенности — как будто все, на что была способна природа, воплотилось в этом лице.
Но, конечно, он не думал об этом такими внятными, такими холодными словами — он лишь потрясение смотрел женщине в лицо. Василий стоял ступенькой ниже и поэтому смотрел тоже чуть снизу, но ему казалось, это не из-за ступенек, а потому только, что на нее и невозможно смотреть иначе. Он где-то читал, что античные богини, оказывается, были высокого роста — для того, чтобы простые смертные не могли прямо смотреть им в лицо.
Она была совсем не похожа на античную богиню — уж точно, что у богини не было такого тоненького, чуть вздернутого носа, — но на нее тоже невозможно было смотреть иначе.