Анна Герман

Александр Жигарев

Анна Герман

Анну Герман часто спрашивали: "Откуда вы так хорошо знаете русский язык? Вы говорите почти без акцента, а поете даже более "по-русски", чем иные из наших соотечественников".

Обычно она отшучивалась. Но иногда глаза ее становились мечтательно-грустными, и она отвечала более конкретно: "А как же может быть иначе? Я родилась в Советском Союзе, там прошло мое детство. Мой родной язык - русский".

Каким образом далекие предки Анны Герман, переселенцы из Голландии, в середине XVII очутились в России? Отправились ли они на восток в поисках счастья или были вынуждены оставить родные места по

каким-либо другим причинам? Прапрадед Анны по отцовской линии, лет сорок проживший на хуторе, на юге Украины, отправился в предальний путь, в Среднюю Азию, где и поселился навсегда. Там, в маленьком городке Ургенче, познакомились, а спустя несколько месяцев поженились бухгалтер мукомольного завода Евгений Герман и учительница начальной школы Ирма Сименс.

Шел 1935 год. Кем станет их ребенок, как сложится его судьба, будет ли он здоров и счастлив? Об этом часто шептались по ночам готовящиеся стать родителями молодожены. Их первенец - девочка - не доставляла родителям особых хлопот. Анна росла спокойным ребенком, плакала редко, первое свое "ма" произнесла в восемь месяцев, а через три недели сделала самостоятельный шажок. Спустя год в семье появился и второй ребенок - Игорь, болезненный и капризный. "Ну что ты опять хнычешь?
– корила малыша измученная мать.
– Брал бы пример с сестренки! Она девочка, а видишь, какая умница - тихая, послушная".

Отца Аня почти не помнила: ей было два с половиной года, когда он исчез из ее жизни навсегда. Евгения Германа арестовали по ложному доносу в 1938 году. Все попытки доказать его невиновность в то время оказались безуспешными. В 1956 году справедливость восторжествовала: он был полностью реабилитирован и с него были сняты все обвинения.

Беда никогда не приходит одна. Тяжело заболел Игорь. Врачи беспомощно разводили руками... У одинокой детской могилки на городском кладбище в Ургенче стояли, прижавшись друг к другу, три скорбные фигурки - мать, бабушка и мало что понимающая в лавине обрушившихся на семью несчастий трехлетняя девочка.

Но детство остается детством. Оно ворвалось в тревожный, окрашенный печалью мир Анн языковым многоголосием ургенчской детворы, задорными песнями идущих на учения красноармейцев, за которыми бежали ее сверстники босоногие, восторженные мальчишки и девчонки. Ворвалось стремительно мчавшимся на коне по киноэкрану Чапаевым - в бурке и с саблей наголо. Под треск кинопроектора и ликование мальчишек он бесстрашно громил белых по всему фронту.

...Укутанная в бабушкин платок, Аня вместе с матерью едет в продуваемом всеми ветрами вагоне куда-то на Север в надежде хоть на несколько минут увидеть отца. Бесконечные пересадки и ожидания в пути. Глоток горячего чая на перроне. Обрывки разговоров с хлебосольными попутчиками, разделившими с ними домашнюю колбасу и пироги.

Бесконечные хождения по инстанциям. Отчаяние матери. И врезавшиеся в детское сознание слова: "Нет, нельзя", "Не положено", "Не значится". Дорога домой, безмятежный сон на руках окаменевшей от горя Ирмы, уставившейся в пустоту.

xxx

Война! Она совершенно изменила ритм жизни Ургенча. Обрушившиеся на всю страну испытания объединили и породнили людей, заставили их думать об одном, ждать известий с далеких полей сражений, делиться новостями, вместе радоваться и вместе горевать. Аня видела, как провожают на фронт мужчин, видела, как горько плачут женщины, пытаясь успеть еще хоть раз обнять близких...

С запада в город шли и шли поезда с эвакуированными - из Москвы, Ленинграда, Киева, Львова. Людей принимали как родных, теснились,

селили в свои и так не слишком просторные квартиры и домики, делились с ними последним.

Дети - и местные и приезжие - быстро знакомились, хвастались друг перед другом не только увиденным за долгое время странствий по стране, но и сочиненными подвигами во время своих воображаемых сражений с фашистами. Восторженно смотрела Аня на ребят чуточку постарше себя, на тех, которым довелось строчить из пулемета по убегающим гитлеровцам, швырять гранаты в бронированные "тигры" и даже брать в плен немецких генералов! Правда, иногда хвастунам звонко кричали из "публики": "Ну, ты, ври, да знай меру!"

– А ты что, не веришь?
– мрачнел рассказчик, собираясь как самый яркий аргумент в споре пустить в ход кулаки.

Аня истово верила каждому слову. Она просто не понимала, как можно говорить неправду, как можно обманывать даже "просто так", бескорыстно. Она завороженно слушала рассказы "героев", и ее лицо и глаза отражали то испуг, то гнев, то обиду, то сострадание.

Сколько лет пролетело со времени радостной и грозной, печальной и безмятежной поры детства! Сколько было выстрадано, пережито, сколько было встреч и разлук, надежд и разочарований! Анна Герман сумела навсегда остаться такой, какой была в ту пору, - удивительно доверчивой. Нет, пожалуй, "доверчивость" не совсем верное слово. Удивительно верящей людям. Верящей в слово, в искренность чувств и намерений, в человеческую чистоту и правдивость.

Помню, как на радио пришло письмо от слушателя из Ленинграда. Он писал о том, что, когда во время войны он был эвакуирован в Ургенч, в соседнем доме жила девочка, ее вроде бы звали Аней, а фамилия - Герман. Девочка иногда пела удивительно чистым и светлым голосом. "Может быть, - писал автор, - это была будущая замечательная певица". Я позвонил в Варшаву и прочел Анне письмо. Сказал, что собираюсь записать наш разговор на пленку. "Дорогой товарищ, - просила передать писавшему Анна, - вынуждена вас огорчить. Я в то время на людях совсем не пела. В основном я только слушала. Наверное, это была другая Анна, возможно, тоже Герман, и я очень рада, что ее пение так запомнилось вам. В моем сердце тоже сохранились песни тех лет".

xxx

Семилетний мальчуган в курточке с капюшоном стоял около булочной и плакал навзрыд. "Мамо, мамо", - всхлипывая, повторял он.

– Ты что?
– спросила Аня.
– Чего ревешь, как девчонка? Потерялся, что ли?

– Не розумьем, цо вы ту мувиче, - ответил мальчик.
– Мама ще згубила, не розумьем по-русску*.

[* Не понимаю, что вы говорите. Мама потерялась. Я не понимаю по-русски (польск.).]

– Ты откуда? И говоришь ты как-то не по-нашему, - снова обратилась девочка к притихшему мальчугану.

– Зе Львова естешмы, поляцы мы, поляцы, мама ще згубила*.

[* Мы из Львова, поляки, мама потерялась (польск.).]

– Хватит реветь, сейчас найдется твоя мама.

– Янек, Янек!
– прозвенел вдруг женский голос, и молодая женщина в длинном черном пальто подбежала к детям.
– Тутай, тутай я естем*"!

[* Здесь, здесь я! (польск.).]

– Ну, видишь, вот и нашлась твоя мама, - ласково сказала Аня, - а ты разревелся, как девчонка. До свидания, я пошла.

– Зачекай, цуречка*, - остановила Аню женщина.
– Понимаешь, мы с Польски, учекнежи, беженцы, у нас нет никого в этом городе. Мы несколько дней не спали. Может, у вас найдется кровать? Хоть одна, для меня с Янеком, только на несколько часов.