Анка
Шрифт:
Наступила тягостная пауза. На оконце судорожно билась в невидимых нитях паутины и нудно жужжала муха.
— Проклятая тварь… — не выдержал Бирюк, повернулся к окну, с размаху шлепнул ладонью, и стекло со звоном вылетело во двор.
Опять воцарилась тишина. Бирюк и Павел сидели друг против друга, по-волчьи сверкая глазами. Казалось, вот-вот схватятся. Но Бирюк взял кружку, поднялся и пошатываясь вышел в прихожую. Утолив жажду, он вновь зачерпнул полную кружку холодной воды, принес Павлу.
— Пей.
— Благодарствую…
— Вот, значит, —
— По-новому захотел жить, по-советски? — осклабился Павел, пьяное лицо его исказилось. — Ты не комсомолец ли часом?
— Я комсомол десятой дорогой обхожу.
— Это почему же? — насторожился Павел.
— А кому интересно болтаться на перекладине в петле? Хорошо, если хоть веревку намылят…
— На какой перекладине? Что ты спьяну городишь?
— Брось, Павел Тимофеевич, дурачка из себя строить, — погрозил ему пальцем Бирюк. — Как будто газет не читаешь, не знаешь, что Гитлер всю Европу на колени поставил… Англию бомбит… Норвегию с воздуха заграбастал… На Индию нацелился… А дорога в Индию через Россию лежит… Вот и потребуются перекладинки… веревочки… мыльце… — подмигнул он.
Павел расхохотался.
— И хитрый же ты, чертяка! Башка у тебя варит…
— Башкой не обижен… А ты мне раны растравляешь. Дружить нам надо.
— Дело говоришь, — согласился Павел и вытащил из бокового кармана пиджака объемистую пачку денег.
«С деньгой, аспид… Богатеем стал…» — отметил про себя Бирюк, пожирая глазами банкноты.
Павел небрежно бросил на стол две полусотни, сказал:
— Давай обмоем нашу дружбу. Неси водки. А до завтра вполне можно выспаться.
Бирюк левой рукой сгреб со стола деньги, правую протянул Павлу:
— На дружбу…
Самолет кружил над морем. Он ложился курсом то на восток, то на запад, то на северо-восток, то на юго-запад. Летчик часто посматривал вниз, поворачивая голову то влево, то вправо, зорко вглядывался в зеленовато-фиолетовую поверхность моря. Заметив темные пятна — скопление косяков рыбы, летчик радировал:
— Я — «Чайка!» Я — «Чайка!» «Всем, всем, всем!..»
Но самого себя летчик не слышал.
«Что за чертовщина?» — с досадой подумал он и продолжал радировать:
— «Всем судам! Всем судам! Принимайте координаты! Принимайте координаты!..»
Никто, однако, не откликался, потому что слова летчика не попадали в эфир.
«Неужели ларингофоны испортились?..»
Летчик развернул самолет, снизился и несколько раз прошел над бороздившими море моторными судами. Рыбаки замахали шляпами, закричали, хотя и знали, что летчик не услышит их:
— Это — Орлов!..
— Привет Якову Макаровичу!..
Самолет еще раз с шумом и треском пронесся над рыбаками, покачал крыльями и ушел навстречу первым лучам всходившего над морем ярко-малинового солнца.
Рыбаки поняли летчика…
Моторные суда, опережая друг
С восходом солнца подул ветерок, заволновалось проснувшееся море. Оставляя за собой кружевные следы шипящей белой пены, суда стремительно мчались вперед. Летчик еще раз описал в воздухе круг, отлетел немного в сторону, спикировал. В двух направлениях полетели зеленые ракеты, нацеливая ловцов на рыбные косяки. Самолет ушел дальше и постепенно растаял в сверкающей лазури неба…
Анка зашла к Кострюкову за Жуковым и повела гостя по хутору, показывая ему все, что было сделано за его десятилетнее отсутствие. В Доме культуры Анка познакомила Жукова с женой Душина, миловидной и такой же тихой и застенчивой, как ее муж; они побывали в детских яслях, временно помещавшихся в доме Тимофея Белгородцева, в новом холодильнике рыбного треста. Осмотрев холодильник, Жуков с одобрением заметил:
— Это хорошо, что рыбтрест отказался от грубого засола. Свежемороженная рыба куда лучше!
— Несомненно, Андрей Андреевич, — подтвердила Анка. — Соленая рыба хуже по вкусовым качествам и менее питательна.
— А почему до сих пор здесь не построят рыбзавод?
— Все предусмотрено. В будущем году в заливе, рядом с МРС, начнут возводить рыбкомбинат. Рыба-сырец будет обрабатываться на месте.
— Вот это по-хозяйски!
— А в хуторе намечено строить двухэтажное здание под школу-десятилетку. Моя Валюша и дочка Евгенушки уже перешли в четвертый класс. А дальше как быть? В район за двадцать километров посылать?
— Школа нужна. Это верно. Хотя бы семилетка на первое время.
— Пусть семилетка. А потом уже можно открыть и старшие классы. Бронзовая Коса скоро в портовый городок превратится, вот увидите, — с радостью рассказывала Анка.
— Да, — согласился Жуков. — Большие преобразования на Косе…
Обойдя почти весь хутор, Анка и Жуков отправились в сельсовет. Просторный и светлый зал заседаний, с большими окнами, задрапированными темно-зелеными шторами, был уставлен пятиместными, в два ряда, дубовыми скамейками. На сцене — длинный стол, трибуна. В глубине сцены, на кумачовом фоне, — гипсовый бюст Ленина на постаменте. На стенах — картины, все больше морские пейзажи.
В прихожей стоял стол, за которым сидел Бирюк, склонившись над папкой с бумагами. Отсюда вела дверь в кабинет председателя. Жукову понравилась рабочая комната Анки: письменный стол, кресло, три стула и диван, обитый коричневым дерматином. В углу на тумбочке — радиоприемник.
— Уютно тут у тебя. И вид какой прекрасный на хутор и на море, — сказал Жуков, глядя в окно. Он опустился на диван и кивнул на дверь: — А это кто?
— Бирюк, секретарь сельсовета. Помните Петра Егорова, осужденного вместе с Тимофеем Белгородцевым за хищение и копчение в ерике рыбы?