Чтение онлайн

В этот самый миг явился ларчик – именно такой, как я представил себе из той повестушки. С высокой, шатром, крышкой и россыпью блестяшек внутри.

Потом мне завязали глаза (сразу вспомнился Хельмутов платок из фуляра) и сунули правую руку внутрь.

Самоцветы не излучали, как книги. Это было скорее как оплотненная музыка, ее теплый аромат, может быть, дурман. Или калейдоскоп образов, который я ощущал под рукой – клубки нитей, цепочки искр, что разматывались и уносились вдаль по своим сложным траекториям.

Ощущал – но не проникал внутрь. Они таились от меня, эти камни.

Однако

я всё сильней чувствовал, что под моими пальцами нечто переливается, как опал или александрит – изнутри наружу. Переполняет свой сосуд через край и выплескивается. И что уже есть центр этих движений – то, что не излучает, а впитывает.

И когда я нащупал его, я это вынул. Зажал в пальцах – крошечное и жгучее.

Женщины удовлетворенно рассмеялись. Кто-то из них стащил повязку, и перед моими освобожденными глазами, в моей протянутой руке сверкал слиток чистейшей синевы – размером с горошину, но такой яркий, что заполнял собой всю комнату.

– Голубой карбункул, – произнесла Асия с благоговением. – Его цвет меняется и густеет в полутьме, когда его пустота вбирает в себя чужую наполненность. Однако на сей раз он превзошёл самого себя.

Пока отдайте его мне, риттер Пабло. Рисунок для оправы кольца я подберу легко. Белое золото, наверное? Для тёмного серебра или чёрного железа вы слишком молоды.

Я понял из ее слов, что чем более уважаем Сумрачник, тем более простой металл идёт на его ритуальные знаки.

– Так это самодельный камешек? – спросил я Марию, когда мы бодро поспешали домой. – Пересотворённый?

– Как и ты сам, – ответила она. – Потому-то мы с посестрой так и радовались. Ты выбрал достойный амулет и славную судьбу.

– Посестра?

– Названая сестра. Мы с ней подружки и ровесницы: обеим хорошо за сорок. Только я еще девчонка, а она уже вдова. Весьма уважаемая.

На это я так ничего и не смог ответить. Слишком удивителен был тот потайной мир, куда меня ненароком занесло из моей погибельной вселенной.

– Я совершал над тобой обряд раскрытия силы, только пожёстче обыкновенного, – сказал Хельмут, разглядывая моё кольцо. – Как над теми Древними, кто чувствовал себя жутким грешником. Сплошная импровизация, однако. – Только твоя Мари уж так импровизирует с ритуалом утверждения в этой самой силе… Хотя и ты необычный. И результаты неожиданные. И само колечко.

По ободу последнего были вырезаны объемные фигурки людей, зверей и птиц, которые, соединив руки, лапы и крылья, заплетались в причудливый хоровод. Зеленовато-голубой кабошон был высоко поднят на этой толпой и зажат как бы в клюве гигантской птицы, отчего находился в тени. Оправа позволяла угадать краешек глаза, но сам Симург пребывал лишь в воображении того, кто смотрел на перстень.

– Хельм, а кто такой Симург?

– Иоганн объяснял. Вроде такая птица, что состоит из тридцати разных. Крылатый царь мира, в общем, и соединённая разумность.

Да, теперь я понял или вспомнил. Знание этого стояло неподалёку от меня – родильный браслет Беттины также использовал похожую символику и был не менее красив. Я удивлялся, как быстро дама Асия с ее прислужниками задумали и выполнили такую тонкую работу. Цвета малых гранатов как бы непрерывно

перетекали один в другой, отражаясь в центральном камне и принимая в себя его багрянец, чернь змеилась по тусклому, будто старинному серебру, широкий обруч изображал виноградную лозу, где еле проклюнувшиеся почки казались чешуями. Кисть Беттины с неким трудом проделась в оберег. Мне сказали, что когда она родит, браслет сломают и переплавят, а камни используют на украшение другой женщины.

– Жалко, – сказал я. – Это суеверие такое?

– Суеверия тоже возникают не на пустом месте, – ответила мне Делия, матушка Марии. – Опасные для плода эманации копятся внутри камней и меняют структуру металла, их приходится распылять. Ну ничего, за два года Беттине самой надоест красоваться в одном и том же.

– Два года? – я ужаснулся.

– Чем мы лучше слонов? Даже в среднем они живут куда меньше нас.

Также я узнал, что, поскольку время движется для них быстрее, урожденные сумры сохраняют детскую непосредственность чувств и жадность к новым знаниям куда дольше человека. Это отражается на внешности, но не на моральных и душевных качествах.

– Пабло, – спросила вскорости Мария, – какую из трёх книг, что тебе достались, ты считаешь главной?

– Во всяком случае, мы отыграли историю о камушках. А больше ничего не знаю.

– Хитришь.

– Верно, – я улыбнулся. – Мне так нравится, когда я слышу подтверждение своих мыслей от кого-то другого. В особенности от тебя.

Моя девочка покачала головой:

– Настанет день, когда я перестану тебя учить. Можно сказать, уже нечему. Ну да, я умею куда больше и знаю гораздо больше фактов, но такое любой разумный добывает сам и в одиночку. Тогда Волки и Беттина окончательно возьмут тебя. Хотя это получится не скоро, но они уже просили уступить им один день.

– Какой?

– Завтра. Им понадобится свежий ментал без предвзятого мнения о своем умении.

– Я пока не в их клане.

– Это все равно. Ведь и не в моём, правда?

– А какой у вас тотем? Хельм говорил – медведь.

– Панда. Сумры его называют «медведь-нянька», оттого что мать повсюду ходит с детенышем на сгибе одной руки… передней лапы, то есть.

– Очень мне лестно. Так как насчет смысла моей судьбоносной книжки?

– Понимаешь, детективные истории – это для нее лишь рамка. А главное – «Робинзон Крузо». Ты слыхал, что и прототип книги Дефо, история матроса-бунтовщика Селкирка, который был высажен на необитаемый островок, и она сама шли по разряду душеполезного чтения? Неудивительно, что дворецкий гадал по ней, как по Библии.

– Песнь торжествующего капитализма, – пробормотал я. – Учет и контроль, дорогие товарищи. И апология превосходства белой расы в придачу.

– Сразу видно, какие у тебя были учителя, – отпарировала Мария. – А что это была не первая, так сказать, робинзонада, ты слышал?

– Говорили мне, что вся ученая христианская Европа в Средние века и особенно в семнадцатом веке читала книгу одного философствующего врача из мусульманской Гренады. Того самого, что воспитал великого еретика и властителя мыслей Аверроэса. Абубацер, – произнес я почти что былинным тоном.