Чтение онлайн

Парк был пуст. Соломин припомнил праздник, то, как позвякивали бокалы и лопались фейерверки. Внизу текла река. Он остановился и несколько мгновений смотрел на реку, на великое ее, много раз виденное продвижение в берегах, на небо, которое она несла и возносила над собой… Он пошел к спуску с утеса и вдруг услышал слабые звуки музыки. Двинулся к оранжереям, но танго доносилось от долгого узкого здания – Монплезира. Он подошел поближе и увидел, как на самом краю утеса в застекленном от пола до потолка пространстве кружится нагая Катя. Он был поражен ее наготой и смешался на секунду. Катя плыла и кружилась,

держа в руках газовый шарф, который увлекала за собой, и время от времени заворачиваясь в него. Соломин осмотрелся и увидал, что в левом крыле Монплезира стоит огромная ванна на золоченых ножках и в ней лежат, запрокинув головы, мужчина и женщина. Рядом стоит кальян, пылающий угольком в чашке, и женщина, вынимая из губ мундштук, тонкой струйкой пускает дым в потолок. По розовой коже, просвечивающей сквозь волосы на затылке, Соломин узнал в мужчине Шиленского. Соломин снова обратил свой взор к Кате и обнаружил, что она стоит перед стеклом и смотрит на него удивленным, боязливым взглядом. Только что владевшее ею выражение блаженства куда-то подевалось. Перед ним была перепуганная и страдающая Катя, прикрывающаяся шарфом.

Она поискала глазами что-то на полу и, подняв с него вазу, кинула ею в Соломина. Стекло вспыхнуло белыми трещинами, но не разбилось. Катя скользнула куда-то и выскочила к Соломину, прыгая на одной ноге, вдетой в штанину. Она схватила Соломина за руку и, улыбаясь сквозь слезы, застегнула куртку.

– Забери меня, – тихо сказала она, глядя ему в глаза.

Они еще издали услыхали треск и гул и увидали столб оранжевого пламени. Горела машина Соломина. Художник всмотрелся в черный силуэт Кириллыча: охранник оттаскивал куда-то в сторону труп ротвейлера.

Отец Евмений со страшным окровавленным лицом встретил их словами:

– Свят, свят, свят, Господь Саваоф.

Катя по дороге домой все подходила к священнику и пробовала оттереть ему щеку и подбородок.

– Ага, ага, так начумазился, что народ пугать мной можно, – отвечал священник и послушно останавливался перед ней.

Дома были за полночь. Легли, но уснуть не могли, Катя крепко обнимала Соломина даже в забытьи, а он не мог уснуть от волнения и замирал, чувствуя на плече ее горячее дыхание, прислушиваясь к каждому ее шевелению, слабине или укреплению объятия; он старался представить ее сны, если они ей снились…

День прошел в болезненности. Он не мог подняться. Катя была в беспамятстве, а на следующий день у нее началась ломка.

Он отнес ее в ванну, выкупал, принес обратно, и вот тогда все и началось. Она металась, будто в ней очнулось железное насекомое и рвалось теперь наружу.

На третий день Соломин вошел в спальню с ножом в руках и перерезал веревки, которыми привязал ее к ножкам кровати.

– Держи. Как это делается? – он протянул ей шприц и пакетик.

Катя разорвала пленку и вынула конвертик.

– Откуда? – спросила она, стуча зубами.

– Есть места.

– Чистый?

– Чего стоят гарантии?

– Где взял?

– Украл.

Катя долго не могла попасть в вену: дрожали руки, тело ее непроизвольно содрогалось, отдаваясь судороге, начинавшейся от ступней.

Час спустя она вышла из ванной и села в халате на кровать, теребя в пальцах обрывок веревки.

– Ты отведешь меня?

К пещере они спустились, когда уже смеркалось. Соломин развел костер, и они

посидели перед огнем на прощание.

Над ними стояла высокая ночь, и небо, освободившееся от облаков, было полно загадочно мигающих звезд. Соломину казалось, что здесь, на дне глубокого оврага, они находятся на самом донышке мира.

– Сколько нужно выдержать там? – спросил он.

– Сколько понадобится. Главное – перейти под землей реку на ту сторону.

– Но в той стороне если и есть ход, то он залит водой. Река лишь наполовину движется по руслу, остальное течет под землей, и наверняка пещера там затоплена.

– Значит, поплыву.

– Не надо ходить. Я прошу тебя.

– Ты поможешь мне, – сказала, подумав, Катя, – если отпустишь.

Она поднялась, шагнула поцеловать Соломина и, включив фонарик, проворно исчезла в пещере.

Соломин выждал ночь, утром расчистил кострище и лег на прогретую землю, кое-как заснул. Вечером доел последний кусок хлеба, поджаренный на костре, и сам полез в пещеру. Переночевал под часовенкой, а когда проснулся, отправился в путь.

Труд этот оказался не для его сноровки и комплекции – как же трудно ему было протискиваться по каменюкам в узкие щели завалов, через которые пролезть можно было, только выдавив из легких последний глоток воздуха. Кое-где становилось широко, и три-четыре свободных шага казались ему роздыхом. Он был поражен тем, как казавшееся ему до того точкой подземное пространство превращается в обширные дебри. Скоро более или менее ясная, но чрезвычайно разветвленная система штолен, которую он утомился метить зарубками камень об камень, понимая бессмысленность этого дела для успеха возвращения, свелась к неширокому карстовому разлому; он то сужался, то расширялся, и Соломин понемногу перестал испытывать беспокойство о том, как он вернется. Он пробовал кричать, сорвал голос, потому что больше кричал от страха, ясно понимая, что воздух в пещере не способен переносить звуки, и все равно не мог сдержаться. В некоторых лазах он задыхался от ужаса, от страха, что не сможет дать обратный ход, и порой, зажатый до неподвижности, пускал слюну, чтобы по тому, куда она потечет, понять, в каком направлении относительно вертикали он находится.

Несколько раз в просторных криптах он засыпал от усталости, а потом никак не мог проснуться, погребенный тишиной, совершенной тишиной, глухой и полной, как космос. Наконец он учуял запах Кати; может, это была галлюцинация, но ему казалось, что он сначала слышал аромат ее мыла, туалетной воды, потом – тела, и это его обрадовало; он ускорил движение и теперь в азарте продвигался под уклон по расширяющемуся лазу с гладкими, вылизанными половодьями стенками. Постепенно камни стали влажными, и он остановился перед небольшим бассейном воды. Здесь он обнаружил Катину штормовку и фонарик; дальше пешего хода не было, единственный способ двинуться вперед вел под воду.

Он взял в руки ее штормовку и погрузил в нее лицо. И тут все понял. Он заревел, начал срывать с себя одежду, но потом что-то сообразил, снова натянул брюки и шагнул в воду. У стены глубина дошла до груди, и надо было нырять. Он нырнул и долго впотьмах пытался нащупать ход, но с первого раза не получилось, а когда получилось, он уже не чувствовал своего тела и мышцы не работали, заледенев. Он еле выбрался на негнущихся ногах обратно, кое-как разделся и долго пытался согреться, стуча зубами, хватая Катину куртку и пытаясь напялить ее на себя.