Анабиоз
Шрифт:
Он хотел сказать что-то еще, но запнулся и сосредоточенно засопел. Кажется, гитарист был основательно пьян, хотя струны перебирал довольно уверенно.
— Башка не варит, пальцы помнят, — заявил он. Взял какой-то умопомрачительный аккорд и повел бровями, мол, во, учитесь. — Битлов-то, ё-моё, как лабали…
Мелкий вновь мученически закатил глаза, потом вздохнул и посмотрел на меня.
— Я Алексей, — проговорил он, словно делал великое одолжение тем, что сообщал свое имя. Мотнул
— Пасечник, — эхом повторил я, расшнуровывая промокшие ботинки и садясь на рюкзак. — Почему Пасечник?
— Потому что алкаш, — хмуро сказал мелкий и вернул прут на мангал. — Как нажрется, кажется ему, что он пасечник. С пчелами разговаривает, зараза. Спать мешает.
— Не просто алкаш, — поправил Женя. — Пасечник — это особый вид. Уникальный. Живет в резервации черепа и временами выходит попастись.
— Попастись? — снова эхом отозвался я, чувствуя, что теряю нить разговора.
— Он из дурки пришел, — объяснил Женя. — Соседей нам судьба послала просто сказочных. Вон там, — он неопределенно махнул рукой в темноту, — психушка. А там, — взмах в противоположную сторону, — общага. Этот Пасечник еще ничего: спирт жрет да песни поет, ну с пчелами иногда общается и про мед задвигает. Студенты хуже, едрить меня под хвост.
Я покосился на кривоносого. Кажется, слова Жени были ему перпендикулярны. Я никогда не имел дела с сумасшедшими, но почему-то мне всегда казалось, что при них вслух нельзя говорить про невменяемость. Впрочем, черт его знает. Это мы предполагаем, а бог, наверное, уже давно все расположил.
Женя перехватил мой взгляд.
— Ты чего, отец, решил, что Пасечник псих? — хохотнул он. Я растерялся. А что тут еще думать? Женя беззаботно махнул рукой. — Не-не, он санитар. Но бухает так, что с пациентом можно спутать.
Я понимающе кивнул и перестал коситься на кривоносого.
— Ты бери тару, отец, не стесняйся, — доставая потертый термос, сказал Женя. — Стопок всего три, но вон, кружка есть.
— Щедро, — сказал я, взяв эмалированную кружку.
— Чего жалеть-то? — гыгыкнул кривоносый, встряв в разговор. — Его ж цистерна.
— Кого… цистерна? — сглотнув, уточнил я, уже понимая, что сейчас услышу.
— Спирта, кого, — ответил Женя и набулькал мне из термоса. — Не боись, тут уже разбавленный. Сегодня мы тебе нальем, завтра ты нам подсобишь чем-нибудь.
— Ну да, люди-то добрые… — выскочило у меня. Я нахмурился и замолчал.
— Злые люди, злые, — проворчал мелкий, пододвигаясь на матрасе и тоже хватая тару. Кивнул на пунцового: — Это он добрый.
— За знакомство, — предложил Женя и, не чокаясь, опрокинул в себя стопарь. Занюхал рукавом.
Глядя, как его лицо побагровело
— Ну кто ж нюхает, — выдавил Алексей, скривившись, будто это ему в легкие попал дурман. — Чуть аппетит не перебил. Выдохнул, тяпнул, закусил. Детский сад, ей-богу.
Он четким движением осушил стопку, подхватил из миски кусок остывшей рыбы и, эстетски отогнув мизинец, откусил. На смуглых щеках задвигались желваки.
Да пошло оно все…
Я выдохнул и выпил. На глаза навернулись слезы. Глотку продрало так, словно туда плеснули кипятка, по пищеводу прокатилось горячая волна, рухнула в пустой желудок. В ладонь ткнулось что-то холодное. Я уронил взгляд на сунутый в руку желтоватый огурец, и с хрустом откусил. Гадать о его съедобности — себе дороже.
— Не боись, едрить меня под хвост, — успокоил Женя, забирая опустошенную стопку у кривоносого. — Растут вон там, на склоне — видать, семян из супермаркета нанесло сто лет назад. Дикие, но вполне съедобные. Максимум, понос прошибет.
— Вы как спирт разбавляли? — постепенно отходя от горлодера, спросил я.
— Как все, — пожал плечами Женя, — на глазок.
— А я предлагал хотя бы мензурки у студентов выменять, — ворчливо вставил Алексей. — Так нет же. Тут все сами себе профессора. Тут все во всём разбираются.
Первый обжигающий вал сошел на нет. Тепло растеклось от груди к конечностям, на голодный желудок моментально шибануло в мозги. Захотелось накатить еще немного, чтобы окончательно смыть с души гадкую накипь последних дней.
Я дожевал огурец и протянул руки к мангалу. Пальцы приятно закололо от жара. Внутреннее тепло должно жить в гармонии с внешним.
Хотелось забыть о кошмаре, обступившем со всех сторон и без спросу ворвавшемся в жизнь. Хотелось поговорить с этими людьми, чтобы не потерять мимолетное ощущение легкости. Хотелось встать, запрокинуть голову к ночному небу…
Я крепко зажмурился, до радужных пятен. Поморгал.
— Круто прихлобучило, — констатировал Женя, хлопнув меня по коленке. Сказал, как похвалил.
— Что, правда, целая цистерна? — поинтересовался я, кивая себе за плечо.
— Шысят четыре тонны, — ответил вместо Жени Пасечник. — Есть все-таки бог на свете. Есть.
Алексей страдальчески закатил глаза и поправил:
— Пятьдесят, пятьдесят тонн. Заладил со своими «шысят четыре». И откуда только взял?
— Шысят четыре тонны, — повторил Пасечник, игнорируя мелкого. — Нам с врачами на всю жизнь бы хватило. Не медицинский, конечно, но пить можно.