AMOR
Шрифт:
И только тогда заметила, что перестала слушать Евгения Евгеньевича, — но тотчас же поняла, что рассказчик прекратил рассказ.
— Давно погасло электричество? — спросил вошедший громким низким голосом, чуть резковато, по–французски произнося "р". — Свет сейчас будет, я заходил! Виктор, — бросил он в глубину комнаты, — нам надо с тобой просмотреть твои чертежи! Раздел докончен? Медленно, медленно… Завтра — последний срок!
— Свет! — крикнул Евгений Евгеньевич, вставая.
Рейсфедер с туго зажатой каплей сиены только
Тогда раздался тихий, счастливый смех Ники.
— Это я захотела, чтоб снова темно, — шепнула она, наклоняясь над плечом Евгения Евгеньевича, и — уж совсем тихо, чтобы не услышали другие: — Чтоб дослушать!
— Прямо Вивиана какая-то, — шутливо вздохнул тот, в полутьме вытирая рейсфедер.
Ника наслаждалась:
— Слышите, как сверчок ворчит? И откуда здесь сверчки?
— Безобразие! — неистовствовал Мориц, зажигая свечу, — срывают работу! Я им покажу, как нас оставлять без света!
В эпической позе Евгения Евгеньевича, вытянувшего длинные ноги, скрестив на груди руки, откинувшись на спинку стула, женский глаз уловил подобие вызова. Эти два человека с трудом выносят друг друга! Но сдержанность Евгения Евгеньевича делает невозможным — эксцессы! Она угадывала. Дело было сложнее: в нерадении его не мог упрекнуть Мориц, он просиживал глубоко в ночи над своим изобретением, но то безразличие, может быть, напускное, которое проявлял к погашению света, не могло не раздражать Морица.
— Представитель едет утром! — (прозвучало угрозой). — Сейчас приведу сюда этих сукиных сыновей…
Пили чай при свече.
Кто-то зевнул, устало:
— Кого он сюда приведет?
— Да монтеров, кого… Чай остыл! Кто не пил ещё?
— Безобразие! в самом деле… Ночь из-за них опять придется сидеть! Только развернули с ним чертеж…
— Рвет и мечет! Это характер такой!
— Опять срочная работа! — вздохнул кто-то уставший.
— У Морица всегда срочная работа! Не умеет спокойно работать!
— Рассказывать будем, Евгений Евгеньевич? Скорее! — звала из соседней комнаты Ника. — Я подложила в печь дров, уютно…
— А начальник-то наш так и не кушал, — по–стариковски сетовал дневальный Матвей, старичок с Урала, — зашёл я к нему — как поставил на стол, так и стоит… Туда шел, встренулся мне. Я им сказывал — ужин, мол. Не слушает! Без пищи живёт человек!
— И говорят, чахоточный! — бросила, как в печь ветку кедра, Ника. — У меня, Матвей, от нее брат умер… тоже вот так… ничего не хотел есть.
Хором:
— Глупость это!
— Привередничать нечего! Не дома! Лагерь! Что мы, хуже его?
— А в наших местах — собачье сало едят! От чахотки.
— Будет он тебе, Матвей, есть собачье!
— А спит он когда? Честное слово, когда ни проснешься — он или курит, или читает.
— Или пишет…
— А что он пишет? Сочинения? Донесения? —
— Что, что! Мало ли что можно писать… — веселится чертежник Виктор. Ника молча поворачивает к нему лицо.
— Заявления пишет.
Виктор мгновенно свертывает веселье. Заявления, вопль о своей судьбе туда, на волю, — может быть, прочтут и прислушаются! Кто же их не писал! Но — сколько людей — перестали.
Евгений Евгеньевич кончал набивать трубку.
— Что в нем удивляет, — сказал кто-то о Морице, — это его поведение, то есть — ведь он имеет успех у женщин вольнонаёмных, но… безответно. Он давно женат, я видел портрет, жена его, между прочим, исключительно интересная женщина!
Тут Ника возвышает голос. Он играет, как огоньки в печке.
— А почему вы сказали "между прочим, интересная женщина", — иронизирует она, — это как-то невнятно!
— Нет, я просто так!
— Но вот, действительно, даже себе невозможно представить: Мориц — и роман с женщиной!
Нике отчего-то хочется — чтобы не поняли её отношение к Морицу. (Она сама не понимает его.) Она слышит чей-то ещё незнакомый голос, подающий ироническую информацию:
– — Он от одной спеси не свяжется с женщиной! Чтобы про него, как про всякого смертного, не сказали, что он завёл себе бабу…
— Евгений Евгеньевич, — говорит она, — если вы не будете мне сейчас рассказывать — я ухожу — и приду, когда будет свет!
— Иду!
Нике нравилось, что Евгений Евгеньевич не принимал участия в таких разговорах.
В бараке, в котором помещалась проектная группа, было действительно уютно от квадрата раскрытой печки; раскалившиеся сучки кедра кидали на стены и стол темно–янтарные, пляшущие куски света.
— На чем мы остановились?
Он пододвинул к себе стул, сел, попыхивая трубкой. Её огонек был почти малинов. И Ника отметила, с привычным наслаждением наблюдения, разницу этого цвета с цветом печного огня. Она не села на подставленное кресло, а, подложив на пол газету, устроилась сбоку от печки, чтобы видеть огонь, не перегреваясь.
— На кукольных аксессуарах? — Голос рассказчика в начале рассказа — холодноват, далёк. Его мысли были в одной трудности изобретения…
Но ему не пришлось рассказывать — вспыхнул свет.
Часть I
НЕ У СЕБЯ ДОМА.
ДРУЗЬЯ И ВРАГИ
ГЛАВА 1
ЗНАКОМСТВО
Знакомство с Морицем и у Евгения Евгеньевича и у Ники произошло в этапном, из Москвы, поезде; ехали вместе семнадцать дней (четыре из них поезд стоял из-за метели: один день в Москве, другой в Чите, где была пересадка, и два дня — прибыв на место).