Чтение онлайн

Что же до документальных свидетельств, то здесь мои дневники оказались совершенно бесполезны. Они содержали в себе только факты. Места, куда мы ездили в отпуск; подарки, что мы дарили друг другу на дни рождения; мебель, которую покупали; фильмы, которые смотрели; еда, которую ели; журналы, которые читали; музыка, которую слушали. Полы, что я укладывал, двери, которые навесил. Голые, голые факты.

За эти годы случилось еще много чего. В первый год я окончил вечерние курсы электриков и стал больше зарабатывать. Во второй мой друг Леон уехал в Чили. Ингрид начали продвигать по службе, и она стала проводить на работе гораздо больше времени. На третий год у ее сестры случился выкидыш.

Фирма Йоханна обанкротилась, и я перешел в большую строительную компанию. На четвертый год отцу удалили яичко. Мы с Ингрид подружились с Гарри, который купил бар в конце квартала. В этом году, моем последнем амстердамском году, лето выдалось на удивление жарким, я сломал лодыжку, а Ингрид сменила работу.

Вот и вся история: начало, середина, конец. Перечитывая ее в обратном направлении, я понимал, что она похожа на гигантский список. Перечень событий, пусть и логичный в своей последовательности. Разве этот список отражает жизнь живого человека? А вот для покойника он подойдет в самый раз.

В глаза бросалось и еще кое-что: ограниченность изложения от первого лица. Как если бы вы смотрели на мир только одним глазом: видимость по-прежнему превосходная, но пропадает перспектива. Это история о двух людях, но события излагаются с точки зрения одного. Чем были эти годы для Ингрид?

Может быть, тем же, чем и для меня? В конце концов, разве мы не провели их вместе? Ели одну и ту же еду, дышали одним воздухом. Вечером вместе ложились в постель, а утром вместе вставали. Но разделять постель и разделять сны и мечты — не одно и то же. Двое всегда совокупность единиц. Мы с Ингрид словно поставили у изголовья кровати зеркало, удваивающее наши изображения. У каждого в голове сложился идеальный образ партнера, и со временем эти воображаемые образы стали реальностью. В результате я думаю о нас с Ингрид как о четырех людях: настоящие Ингрид и Джеймс, а рядом с ними пара, которую Ингрид и Джеймс себе придумали.

Какая же Ингрид на самом деле? Смогу ли я вызвать ее в своем воображении при помощи слов? Историй, которые она рассказывала о своем детстве? Выражения ее лица во сне? Я мог бы описать ее запах, повадки, содержимое ее гардероба, но разве это поможет мне проникнуть в ее воспоминания, похитить ее сны? Я даже не знаю, чем был для нее все эти годы. Имею ли я право судить об этом сейчас? Той Ингрид, которая любила меня, больше не существует. Она осталась в прошлом, потерялась во времени. Все, что осталось, — это мои воспоминания о ее уже несуществующем двойнике и ее воспоминания о моем.

Я даже немного ревную ее к этому двойнику. Ведь это его Ингрид любила, вовсе не меня. Чем я стал для нее в конце? Горьким разочарованием, червивым яблоком? Безликим существом, притворявшимся, что любит ее, и в решающую минуту сбросившим маску?

Так впервые в своей взрослой жизни я задумался над тем, существую ли вообще. Большую часть времени это подозрение мирно дремало внутри меня, лишь иногда просыпаясь по ночам, безжалостное и невыносимое.

Казалось, что после ухода Ингрид это подозрение, этот страх заменил ее в моей жизни. Он спал со мной в одной постели, сгущался в воздухе надо мной, он прочно засел в моей голове. Он влезал в мои воспоминания и мечты о будущем. Я оглядывался на дни, которые прожил, и удивлялся отсутствию логики. Моя жизнь напоминала мой дневник: сами фразы, как и дни, обладали некой, пусть и весьма поверхностной, ценностью, но в контексте окружающих фраз (дней) создавали не связное повествование (приобретали некий смысл), а, напротив, рождали загадки без ответов, лабиринт без выхода. Иными словами, хаос.

Перелистывая страницы дневника,

я вижу, что писал ни о чем. Оглядываясь на прожитые годы, понимаю, что топтался на месте. Страх будит меня посреди ночи — страх того, что вся жизнь так и прошелестит мимо меня, бесследно и бессмысленно.

И все-таки я не всегда был никем. Когда-то я мечтал, надеялся и строил планы. Я был уверен в этом. Я помнил.

Что же случилось с этим юношей, с этим мальчишкой? Где я свернул не на ту дорогу? Что-то нехорошее случилось со мной, но я забыл что.

На деле меняется не цвет воды, а всего лишь ракурс, точка зрения смотрящего. Полночь, я разглядываю воду в канале. Кругом темень, в воде отражается лишь смутное очертание моей головы: лица не видно, края рябят и колеблются. Один вопрос мучит меня. Одна тайна.

Кто я?

Джеймсу потребовалось четыре дня, чтобы завершить пятую главу. Он засунул блокнот в ящик стола и забыл о нем. Его не мучил вопрос, был ли во всех этих записях хоть какой-то смысл. Хватит и того, что на душе полегчало.

В следующий понедельник доктор снял с ноги Джеймса гипс. Он пользовался маленькой циркулярной пилой, железо щекотало кожу. Джеймс давно уже страшился этого мгновения: кто знает, что окажется под гипсом — голая кость, рана, кишащее личинками мясо или вообще ничего? Под гипсом оказалась его собственная икра, немного истончившаяся и бледная. Даже запах был не особенно ужасен.

Первые дни Джеймс ощущал неудобство, но вскоре привык. Самым сложным было ходить без костылей — он успел так привыкнуть к этим ритмичным качаниям, что обычная прогулка раздражала его своей медлительностью и неуклюжестью.

В субботу, двадцать третьего августа, разразилась гроза. Ночью температура упала до двенадцати градусов. Наутро над городом повис серый туман. Джеймс оседлал велосипед и часами колесил по улицам, вдыхая сырой прохладный воздух и размышляя о будущем.

В голове прояснялось. Джеймс начал строить планы. Он навестил свой фургон, стоявший в платном гараже на окраине, продлил страховку и оплатил техосмотр. Снял деньги со счета и перевел евро в фунты, затем позвонил менеджеру строительной компании и заявил, что покидает страну. Наконец купил билет на паром и упаковал вещи в коробки.

Собирая свои пожитки, Джеймс достал из ящика белый блокнот и еще раз перечитал пятую главу. Написанное разочаровало и даже немного расстроило его. Откуда взялся этот мелодраматический тон, эта беспросветная мрачность? Неужели он сам написал это всего пару недель назад? Джеймс решил, что в то время был не в себе, не сознавая, насколько жара и гипс влияли на его настроение. Он подумывал даже о том, чтобы вырвать и сжечь листки, но не захотел портить блокнот.

Вместо этого Джеймс купил флакончик с корректирующей жидкостью и забелил слова. Когда жидкость высохла, страницы почти ничем не отличались от прежних, правда, кое-где засохшая корочка треснула и под ней проглядывали буквы. Джеймс посмотрел на дело своих рук с удовлетворением. Пора забыть о пятой главе и заняться четвертой.

В воскресенье он прибирался в квартире, подпевая «The Go-Betweens». В открытое окно врывался прохладный ветерок. Покончив с уборкой, Джеймс вынул из холодильника пиво и вышел на балкон. Улицы и каналы купались в золотистом послеполуденном свете. Он оглянулся на пустую квартиру. Джеймс чувствовал себя змеей, сбросившей кожу.

Когда вечером он сидел в баре у Гарри, мимо на велосипеде проехал брат Ингрид Фрэнк. Если верить его словам, Фрэнк оказался здесь случайно. Они взяли кувшин пива, и Фрэнк спросил о его планах на будущее. Джеймс показал билет на паром.