Амберг
Шрифт:
– Мы не знаем – это случилось очень неожиданно. Его нашли мертвым. Я в тот же день, как узнал о его смерти, уехал в Петербург. А дальше все как в тумане: я просто не мог поверить глазам, что мой молодой друг лежит бездыханный. Три дня казались целой вечностью для меня в тот момент. Потом пришлось задержаться на один день – ждал, пока друг из Москвы перешлет денег, – сказал он.
– А что, у вас не было денег? – удивился я, даже не заметив, что это вообще сейчас очень глупо – спрашивать об этом у человека.
– Хм, – ухмыльнулся Амберг, – вот вы, новое поколение! Говорю – у меня друг
– А куда же вы дели столько денег? – вновь задал я наиглупейший вопрос. Я словно ребенок был перед ним, которому все детально интересно и который пока не может выстроить всю картину происходящего без полноценного жизненного опыта.
– Потратил,– сухо ответил Амберг.
– За три дня? – удивился я.
– Слушай, ну ты и любопытный, мой друг. Ну, да за три дня потратил. Семье подарил, похороны организовал, поминки сделали. Вот молодежь, – немного гневно произнес Амберг.
Невооруженным взглядом было видно, что этот разговор ему совершенно не нравится, но я, как банный лист, не мог отвязаться, пока окончательно не собрал весь паззл воедино, удовлетворив свое любопытство.
– А почему вы оплачивали похороны? – спросил я.
– Потому что он мой друг, – строго произнес Амберг и посмотрел на меня очень неодобрительным взглядом. Я понял, что он не хочет говорить на эту тему, потому что ему становилось неловко от моего интереса к его щедрости. Он действительно был скромен настолько, что мог даже резко отрезать, когда интерес заходил за грани дозволенного. Казалось бы, почему не сказать, что ты проявил щедрость, все для друга организовал, истратил немалые деньги да настолько все отдал, что самому пришлось дожидаться перевода из Москвы. Но нет, ему не хотелось, чтобы это кто-то знал, а я своим глубочайшим любопытством вызывал у него отторжение. Нет, такая скромность мне непостижима. Зачем добрые дела, если никто никогда о них не узнает. Но я не стал настаивать на своем, даже не продолжил спрашивать о его друге, хотя мне было дико интересно: кто его друг, чем занимался и многое другое. Но я лишь заказал себе кофе и спросил совершенно о другом.
– Расскажите немного о том, как вы с ней познакомились? – только я завершил говорить, взгляд Амберга сменился на более дружелюбный.
Он улыбнулся и прочел: «В честь праздника 1 мая ожидается большой концерт на Красной Площади».
– Простите мне мою бестактность, я не хотел интересоваться так нагло. Быть может, вы и не хотите рассказывать ничего, – сказал я.
Он взглянул на меня и улыбнулся.
– Это было 1 мая, она стояла и смотрела на цветы, которые продавала женщина в ларьке. А я заметил, что девушка так долго смотрит на цветы, и подошел к ней с вопросом.
– Вам нравятся цветы? – спросил я.
– Безумно люблю пионы! – ответила Эва.
– Хотите, я вам куплю все пионы в этом ларьке? – вырвалось у меня.
Она взглянула на меня непонимающим взглядом и немного смутилась.
– Нет, спасибо! – ответила Эва, опуская взгляд и переводя его вновь на цветы. Она
Иная женщина подумала бы, что я хочу тем самым ее подкупить или заманить. Но эта девушка так не думала – я сразу понял это в ее взгляде. Она была благодарна лишь за одно мое проявление. Знаешь, бывает у женщин такой взгляд, когда в них читается: «Хотел бы, пошел и купил». В ее глазах этого не было – этим меня она и заинтересовала.
– Они еще не распустились до конца, – заметил я.
– Жизнь как цветок – нужно время, чтобы распуститься, – ответила Эва.
И я понял, о чем шла речь. Она говорила о себе, о своей жизни, устремленной в одном взгляде на эти цветы.
– Пионы – красивые цветы. Мало кто не любит их красоту и их благоухающий запах, – продолжил говорить я.
Я был ошарашен ее невозмутимым взглядом, ее неподвижностью и нежеланием действовать. Она не прогоняла меня и не оставляла рядом. Она просто была, как дуновение ветра. Сейчас, здесь, а через мгновение она могла оказаться в другой точке земного шара.
– Посмотрите, как она касается их, – вдруг сказала Эва, продолжая смотреть на цветы.
– Кто? – спросил я.
Эва взглянула на меня с удивлением и непониманием, как же я сам не заметил того, о чем шла речь. Но в ее пронзительным взгляде не было ни укора, ни унижения в мою сторону от глупой слепоты. Она просто искренне была удивлена.
– Она, – и указала рукой на женщину, которая продавала цветы.
Она показала рукой на человека, что могло быть по-детски инфантильно и глупо. Мне показалось, что я ошибся в этой глубине ее души, и мне на секунду не хотелось продолжать с ней беседу, даже видеть ее не хотелось. Но после я убедился, что ошибся. И так бывало часто: я очень часто, находясь рядом с ней, за мгновение мог не поверить своим глазам, ведь видел в ней настоящего ангела, а через секунду не верил своим ушам, ведь слышал в ней глупого ребенка, которого я ненавидел секунды гнева.
– Видите, как она искусно своими намозоленными руками касается созданий, которые вот-вот вырвутся к жизни и заживут свое мгновение, – объяснила мне Эва.
– Вы опечалены этим? – спросил я ее.
– Как не быть? Посмотрите, она будто играет извечную мелодию жизни на ржавых и избитых инструментах! Для нее не имеет значения, что они погибнут через пять дней. Что их век столь короток, сколь и не снилось муравью на автостраде. Она и не думает о том, что цветы, возможно, и умнее нас с вами, – восторженно говорила она, будто рассказывает что-то неимоверно важное для нее в эту секунду.
– Правда, умнее нас с вами. Никогда об этом не думал, – подогревал ее интерес к разговору.
– Конечно, умнее. Они понимают быстротечность жизни и спешат жить! Поэтому в это мгновение, когда распускается пион, запах его аромата может оглушить на мили вперед. Он настолько терпкий, что может одурманить. А женщина не впечатлена… Посмотрите на нее: обыденность съедает ее чувства к прекрасному. И для нее этот пион будто трава, которую стоит скосить для пущего удобства. Она не видит чудес, она лишь видит предмет, – говорила она с надрывом, будто речь шла о чем-то жизненно важном.