Чтение онлайн

Было около четырех часов дня. Устроив Фанни в ма-ленькой комнате, любезно уступленной хозяином в своем помещении, разместив казаков и лошадей и узнав, что в ямыне присутствие чиновников до шести часов вечера, Иван Павлович собрался сейчас же идти в ямынь.

— Дядя Ваня, возьмите меня с собой, — попросила Фанни. — Мне страшно здесь одной, без вас.

Иван Павлович согласился. Он приказал Пороху как хорошо говорящему покитайски, Царанке и пяти казакам следовать с собой, а четверым остаться при ло-шадях.

В полной темноте подземелья, где мрак рассеивался только мутным красноватым светом, лившимся сквозь бу-мажные окна ямыня, Иван

Павлович прошел через пло-щадь.

Стража не хотела его пропустить, он предъявил до-кументы, и его с его спутниками провели в длинную ком-нату с соломенными циновками на полу. Вдоль комнаты по обеим стенам стояли низенькие столики, и полуголые писцы кисточками разведенной в небольших чашечках тушью писали на длинных и узких полосках бумаги жел-товатого и красного цвета. Подле лежали большие печат-ные книги, свитки бумаги и газеты. Перед некоторыми в плоских круглых чашечках дымился бледный чай.

Полная тишина стояла в комнате, освещенной целым рядом ночников и двумя висячими керосиновыми лампа-ми с плоскими железными абажурами.

Старый китаец в замасленной темно-синей шелко-вой кофте, надетой на голое тело, и в широкой черной юбке, мягко ступая ногами в туфлях, ходил между стола-ми. У него была седая косичка, и лицо его, темно-корич-невое, покрытое тысячью морщин, было маленькое, как яблочко.

При виде Ивана Павловича с Фанни и казаками он степенно подошел к ним, присел в виде привета, потом подал каждому маленькую темную иссохшую руку и, улыбаясь беззубым ртом, спросил по-китайски, что нужно русским вооруженным людям.

Он подчеркнул слово «вооруженным», как бы дели-катно намекая Ивану Павловичу на неуместность входа в ямынь казаков.

Иван Павлович понял намек и приказал казакам выйти на двор и ожидать его там. Фанни осталась принем.

— Я имею дело от моего начальника до тифангуа-ня, — сказал по-китайски Иван Павлович.

— Хорошо. Я скажу тифангуаню. Он примет.

И, знаком указав подождать, старичок медленно и важно прошел между писцов к дальней двери, с резны-ми, заклеенными бумагой створками и скрылся за ними. Прошло с полчаса.

Фанни с любопытством и страхом осматривалась кругом. В полутьме подземной канцелярии вся эта стран-ная обстановка казалась отчетливым, ярким и ясным сном…

— Тифангуань нас потому не принимает, — тихо ска-зал Иван Павлович Фанни, — что он делает свой туалет. Надевает шитое серебром платье, шапку с шариком. Он сидел по простоте в такой же кофте, как и его чиновник, и встретить нас так — это значило бы «потерять лицо» перед нами.

Старенький чиновник вышел из-за двери. И он при-оделся. На голове у него была черная фетровая шапка с молочно-белым шариком.

— Пожалуйста, — приседая, сказал он. — Тифангу-ань может говорить и понимать по-русски. Он из Куль-джи, — добавил он и распахнул обе створки двери.

— Садитесь. Как доехали?

Полный нестарый китаец в черной, расшитой сереб-ром и шелком курме, в шапке с непрозрачным розовым шариком встал с тяжелого кресла навстречу Ивану Пав-ловичу и Фанни.

Молодой китаец принес на красном крошечном дере-вянном подносе две чашечки бледного чая и китайские печенья на блюдечках.

— Не было жарко в пустыне?

— Ничего, было терпимо.

— Всюду нашли воду?

— Да, вода была.

— Разбойники не нападали?

— Нет, слава Богу, шли спокойно.

— Я рад. Сколько дней шли из России?

— Одиннадцать

дней.

— Как скоро! И ваша барыня не устала?

— Нет.

— Барыня первый раз в наших краях?

— Да.

— Нравится? Тут бедная, дикая земля. Барыне надо посмотреть Кульджу, а еще лучше — Пекин. Тифангуань в Пекине не был, но он был молодым еще в Москве. Москва немного меньше Кульджи. Суйдун тоже хоро-ший город. Прошу откушать чай, китайское печенье. Это хорошо. Русская барыня боится — не надо бояться. Это миндаль в сахаре, а это миндальное печенье, совсем как в Москве.

Фанни попробовала и то, и другое. Печенье хотя и отзывало бобовым маслом, но было нежное и вкусное, а миндалины в белом сахаре и просто хороши. Чай был очень ароматный и, несмотря на свою бледность, креп-кий.

Этикет был выполнен. Можно было начать говорить о деле.

Иван Павлович доложил о цели своей поездки.

— Это Ва-си-лев, — по слогам, с трудом разбираясь с фамилией, проговорил тифангуань. — Я знаю. Это крупное, нехорошее дело. Он очень нехороший человек. Пухао.

— Что же он сделал? — спросил Иван Павлович.

— Подойдите ближе.

Иван Павлович прошел к самому креслу тифангуаня, в темный угол его небольшого кабинета, и тифангуань за-шептал ему на ухо, но так, что Фанни почти все слышала. И по мере того, как она слушала отрывистый рассказ тол-стого китайца, краска то приливала, то отливала от ее лица. Она старалась заняться чаем, печеньями — и не мог-ла. Ей становилось мучительно стыдно и за оскорбленное русское имя, и за Василия Ивановича, и за самое себя. Потому что сюда она ехала, уже любя этого беспутного человека, этого путешественника. Она простила ему его выходку накануне отъезда. Она создала из него в своей головке героя, искателя приключений. Она мечтала, освободив его, стать героиней. Самой поднявшись до него своим приключением, поднять и его до себя по высокому нравственному чувству, и тогда, когда он поймет, какая она женщина и какая она натура, отправиться дальше с ним испытывать новые приключения. А тут… Какая грязь… Какое низкое падение ее героя.

— В нашем город живет старый мандарин на по-кое, — шептал тифангуань. — Очень хороший человек. Народ его шибко любит. У него дочь шестнадцати лет. В Шанхае училась. Совсем европейская барышня. По-ан-глийски говорит, как англичанка. Красавица. Лучше во всем Китае нет. Одета, как китаянка. Месяц тому назад приехала к отцу… И ее весь народ полюбил. Шибко по-любил… Ну и этот Ва-си-лев, понимаешь, украл ее… Да, затащил в фанзу… Ну, она не перенесла этого. Утром, у него же и — харакири, ножом, значит, распорола живот. Ну, умерла. Ничего никому не сказала. Только прислуга того дома, где они были, и выдала его. Народ узнал. Ста-рик узнал! Ой, ой, ой, что тут было. Я боялся, разорвут его на части. Требуют смерти. Как быть? Я друг русских, я был в Москве, я понимаю, что нельзя. Ну, тут придума-ли — надо судить. Надо донести по начальству. Тут теле-граф далеко. Кульджа надо ехать — телеграф. Кульджа на Пекин, Пекин на Петербург, Петербург в Ташкент, Ташкент в Джаркент, — ой, долго, долго… Пока при-едут, целый месяц пройдет. Народ волнуется. Сам знаешь, какой у меня народ! Кабы это китайцы были! А у меня люди с гор, горячие люди. Хотели живьем сжечь. Насилу уговорил ждать суда. А суд что — все равно — голова долой. Кантами. Тут русские далеко, Пекин далеко, на-род никого не боится. Ой, ой, ой, думаю, что делать. Ну, решили посадить в яму.