Чтение онлайн

О, этот Илюшка, маленький Аттила от художества!

Что ему испачканные каменные выкрутасы сомнительных Растрелли и Гваренги! Что изуродованный оранжевыми холерными вибрионами холодный, благородный ампир женской гимназии!

Тьфу! – плевок, вот что.

Главное – вечер свободен, и надо, обязательно надо навестить друга. Предложить ему весело и увлекательно провести остаток дня.

Гордо задрав нос, пылая пламенем порядком уже потрепанных, заляпанных красками галифе, он входит в подъезд губчека.

– Пропуск! – преграждает путь часовой.

– Че-е-е-во?! Какой еще, к чертовой матери,

И начинается баталия.

А день, начатый Алякринским так радостно, так светло, всё мрачнел и мрачнел.

С каждым новым перезвоном затейливых часов сгущалась проклятая чернота. Каждый телефонный дребезг подваливал черноты, каждый распечатанный конверт, каждый рапорт.

Даже небо.

Его серая ряднина, с утра еще скучно висевшая высоко наверху, к полудню вдруг стала опускаться всё ниже, ниже, беловато-грязными тучами поползла над городскими крышами, цепляясь за шпили колоколен, за пожарную вышку Дворянской части. И тоненько, въедливо засвистело за окном, зашуршало по стеклам, вздохнуло в печной трубе…

Начало было положено чугунным солдатом в маньчжурской папахе, под которым лежал конверт с доносом. Затем – оторванная флотская пуговица на ковре – от бушлата: напоминание о Чубатом, его страшном припадке, его вести о гибели ребят… Розенкрейц, наконец: так глупо упустить начальника «штаба»!

Люди приходили и уходили.

Губпродкомиссар Силаев наведывался. Тоже, вроде Лёвушки, комиссаристый, кожаный – картуз, тужурка, брюки. «Вот униформа! – подумал Алякринский. – Откуда она?»

Силаев требовал срочной ликвидации беспорядков в Зареченском уезде. «Срывают, понимаешь, работу, другим мужикам пример подают: раз Комарихе можно, почему нам нельзя? Саботируют серые министры… А результат? Знаешь, как кривая реализации продразверстки вниз ползет!»

Между прочим, проявил заботу, спросил: как быть? Может, чего из продуктишков подкинуть? Так с превеликим удовольствием… Дело житейское.

Какой-то неприятный осадок остался от громких вычурных слов, от кожаной амуниции. От того, как говорил о мужиках: серые министры, кулаки в потенции, жлобье.

Когда ушел, Алякринский записал в памятку: «Проверить личный состав продкома, начиная с его руководителя. И особенно тех, что в деревне по продразверстке».

Да, кстати: где эти «гады ползучие» собирались? В котельной губпродкома, кажется?

После Силаева пришел Богораз, рассказал о Розенкренце: дважды его видели с Капитолиной Шкуриной. Капитолина – известная всему городу красавица, прелестница – пышна, белотела, золотая коса короной, глаза синие, томные, ленивые…

Богораз мужик простой, грубоватый. Слесарь-водопроводчик. У него всё – без тонкостей, прямо, как оно есть. Он сказал: «Розенкрейцева слабина насчет бабского пола мне известна. Ну, ладно, мало тебе шлюх на Дворянской? Хоть со всеми сваляйся, ежели сифона не опасаешься… А тут – эта, ты понял? Родитель – контра из контр, брательник в прошлом годе с беляками подался, в данный момент, может, нашу кровь проливает в рядах врангелевской сволочи… Не-ет, брат, тут нам фигли-мигли всякие бросить надо, сказать напрямки косому: куда идешь? куда заворачиваешь? В какое болото катишься,

Сердито супя кустистые брови, ушел Богораз.

Любовным шашням Лёвушки Алякринский не придавал особого значения, а эту последнюю даже несколько иронически воспринял, вообразив рядом тощего, злого Розенкрейца и пышную красавицу купчиху. Другое беспокоило в Розенкрейце – методы его следовательской деятельности: очень уж скоро и складно дают показания его подследственные. Проверить надо – не рукоприкладствует ли…

Наконец Кобяков позвонил: из Болотова доставлен начальник станции Куницын. Всё написанное в анонимке подтвердилось: вагон с солью, следовавший на Царицын, пропал. Сцепщик Селезнев показал, что отцепить вагон из состава распорядился дээс Куницын.

– Сам будешь допрашивать? – спросил Кобяков.

– Сам, – трудно, долго помолчав, сказал Алякринский.

Сгущалась, сгущалась чернота.

Розенкрейц принес какие-то бумаги. Подписывая, Николай мельком взглянул на него: холодный, как лезвие ножа, косит в сторону, хлюпает трубкой.

– Землячка сейчас твоего видел, – сказал, задрожав подбородком. – Почтенный старичок… Такой субтильный, а вагон соли проглотил.

– Вот ты, монтер, этим старичком и займешься, – неожиданно меняя свое решение, Алякринский пододвинул Лёвушке папку с делом Куницына.

– Слушаюсь, – официально отчеканил Розенкрейц. – Завтра же займусь. А сегодня – разреши уйти. Дело, понимаешь… личного характера.

– Иди, – кивнул Алякринский. – Да, вот что: с мальчишкой из подвала связь держишь?

– Конечно. А что?

– Да надо бы пристроить его куда-то.

– Куда ж его пристроишь? Избаловался, вольная птица.

– Знаешь, у меня есть идея… – начал было Алякринский, но тут как-то странно, набатно грянул телефон.

– Рябов! Рябов! – тревожно задыхалась трубка. – Слушай, это ты, Миколка? Ну, не пускает же, дьявол… на, на, скажи ему!

Одышка запаленной лошади. Хриплый смех. Отрывистое восклицание. И через минуту с громом и треском вваливается запыхавшийся, разъяренный Илья.

– Илюшка! Чёртушка!

Весь еще разгоряченный схваткой с часовым, кипит, как чайник на самоварной конфорке, гневно кидает слова:

– Забюрократились, черти! Пропуск, понял, удостоверения… Куда ни сунься – ваш мандат! Ваш пропуск! Эх, город, город, каменное сердце… Я ему откровения крылатые несу, я его революционной мыслью, понял, зажигаю, а он – «будьте любезны, предъявите пропуск!» А? Это что?!

Заячий малахай летит на стол, на бумаги. Летит, как последнее, самое зажигательное слово.

Алякринский хохочет. Изнемогая, содрогаясь от смеха, валится на просиженный диван, тащит за собой Илью, и такая тут у них мальчишечья затевается возня, такое веселье невообразимое, беспричинное, какое может быть только, когда людям еще даже и до двадцати не дотягивает… И ежели тебе под тридцать, то не понять такого. Нет, не понять.

И Лев Розенкрейц ничего не понял. Стоял, насмешливо подрагивая подбородком, кося глазами, презирая, пока безжалостная бандерилья-мысль не пронзила: как! и этот желторотый воробей – предгубчека?! А он, зрелый, талантливый Лев Розенкрейц….