Александр Беляев
Шрифт:
Клименко пристально всматривается в молодых мужчин, замечает даже их военную выправку, которую не может скрыть штатское одеяние… Но, кроме выправки, молодости, веселья и хорошего воспитания, ничего необычного в них не находит. Антропологически необычного… К чему ж тогда назойливое напоминание о «неизвестном мне языке». Бэйли попал в Якутию на английском экспедиционном судне… Знать английский, конечно, не всякому дано. Но опознать!.. Трудно поверить, что Клименко (как-никак метеоролог) до такой степени невежествен!
Поэтому сюжет мог быть и таким — Бэйли вовсе не оборотистый землянин. Просто, убедившись в своей неспособности перенестись на другие планеты физически,
Понятно, что столь политически беззубый сюжет никакого советского редактора устроить не мог. И пришлось Беляеву роман переписать, а проще говоря, — искалечить до неузнаваемости.
За мертвый воздух тоже надо платить!
Глава девятнадцатая
ЗЛАТЫЕ ГОРЫ
Светлана Беляева вспоминает, что у отца было еще одно произведение — утраченное:
«В Пушкине он написал пьесу в стихах „Алхимики, или Камень Мудрецов“. Желая узнать мнение о пьесе, отец дал почитать ее переводчице Анне Васильевне Ганзен. Ганзен одобрила пьесу. Тогда отец предложил ее ТЮЗу, но ее не приняли, сказав, что их артисты не умеют читать стихи» [275] .
275
Беляева С. А.Звезда мерцает за окном… С. 332.
«В Пушкине» —это значит: не ранее осени 1932 года. А Анна Васильевна Ганзен — известнейшая переводчица со скандинавских языков. Языкам этим Аню Васильеву, молоденькую уроженку города Касимова, обучил будущий муж, Питер Хансен — датчанин, переехавший в Россию. В 1917 году Питер снова переехал, на этот раз на родину, в Копенгаген. Но за предшествующие 29 лет супруги, не покладая пера, перевели на русский целую скандинавскую библиотеку — от Андерсена и Ибсена до Сельмы Лагерлеф и десятков совершенно забытых ныне датских, норвежских и шведских писателей. Оставшись в революционном Петрограде с ребенком, Анна, вначале в одиночку, а затем вместе с подросшей дочерью, продолжала начатое дело, завоевав себе прочнейшую репутацию в литературных кругах. Суждениям переводчицы Ибсена о драматургии Беляев вполне мог доверять…
О самой пьесе ничего, кроме названия, нам не известно. Понятно только, что речь идет о «философском камне».
Кроме этого, алхимики встречаются лишь в одном произведении Беляева — уже упомянутой повести 1929 года «Золотая гора». Там гениальный русский ученый Микулин беседует с американским журналистом-авантюристом Клэйтоном о превращении любого вещества в золото:
«Предварительные работы закончены. В моей лаборатории все приготовлено к опыту. Теоретически вопрос решен. И, быть может, не пройдет и несколько дней, как вы будете свидетелем осуществления мечты алхимиков. У всех этих алхимиков было зерно истины! Великий алхимик средних веков араб Абу-Мурзы-Джафар-аль-Софи говорил, что металлы — тела меняющейся природы, состоят из меркурия, то есть ртути, и серы, и потому им можно придать то, что им недостает, и отнять у них то, что находится в избытке. Мы, современные „алхимики“, действуем очень похожим методом: стараемся изменить атомное строение, отнимая или прибавляя недостающие электроны. В периодической системе Менделеева золото занимает семьдесят девятое, а ртуть — восьмидесятое
Алхимика, на которого ссылается Микулин, звали Абу Мусса Джафар аль-Софи Джабир из Севильи. Само понятие «философский камень» впервые появилось именно в его трудах. О времени его жизни существуют два мнения: родился в 702 году — умер в 763-м, или позже — 780–840-е годы. Ясно одно — оба мнения ошибочны: уже в XIX веке было доказано, что труды свои аль-Софи написал никак не раньше XIII века, то есть на 400 лет позже, чем в приписанной ему биографии.
Случай Джабира не единственный: в той же арабской Испании, в том же XIII веке было обнародовано одно из самых знаменитых мистических сочинений — книга «Зогар» («Сияние»), основополагающий каббалистический труд. Автором был объявлен еврейский мудрец Шимон бар-Йохай, окончивший свои дни во II веке н. э. Открыл это сочинение Моше де Леон из Гвадалахары. В 1305 году де Леон тоже скончался, и в дом его валом повалили каббалисты, дабы своими руками прикоснуться к святыне — древней рукописи. Тогда вдова первооткрывателя и призналась, что никакой книги «Зогар» Моше де Леон не находил — он сам ее и написал. В XX веке вдовье признание стало научным фактом.
Почему аль-Софи Джабира не объявили современником бар-Йохая, легко объяснить — исламский алхимик не мог жить раньше, чем появился сам ислам. Во всем остальном два эти мифа — близнецы: все открытия уже сделаны древними, а мы — жители XIII века — жалкие пасынки, робко пытающиеся постичь мысли великих.
Мифы оказались удивительно живучи, а потому и сегодня мало кто отважится признать, что до Моше де Леона никто не слыхал о каббале, а до аль-Софи Джабира — об алхимии. Сказки куда интереснее скучной правды…
Алхимическое же учение Джабира было таким: все вещества делятся на две группы — простые и сложные; все сложные вещества — это соединение двух простых: сульфура (серы) и меркуриуса (ртути). Сера — носитель всех свойств, изменяющихся под действием огня, это мужское начало — «отец». Ртуть — носитель всех металлических свойств (блеск, тягучесть, плавкость), это начало женское, «мать».
«Отец» и «мать» производят потомство, но потомки эти могут быть благородными и неблагородными. Неблагородство поддается исправлению — путем лечения. Для лечения существуют медикаменты трех видов:
«Медикаменты первого рода» способны менять лишь некоторые свойства: например, добавив цинк к меди, мы получим металл золотисто-желтого цвета (латунь), а добавив мышьяк — серебристо-белого. Но стоит лишь это вещество нагреть и благородная внешность исчезнет…
«Медикаменты второго рода» сообщают неблагородным металлам некоторые (но не все) свойства благородных. И огнем этих свойств не уничтожить!
«Медикаментов третьего рода» насчитывается всего один — это «философский камень» (в твердом виде) или «великий эликсир» (в виде жидком). Крупинки или капли достаточно, чтобы любое неблагородное вещество превратить в «высший металл» — золото или серебро.
И всё — цель алхимии и алхимика достигнута.
Так что теорию эту Микулин излагает вполне удовлетворительно. Но вот что никуда не годится — это именование древнего ученого: Микулину неизвестна ни фамилия его — Джабир, ни имя — вместо благородного Абу Мусса какая-то татарщина — Абу-Мурзы!
Очевидно, что необходимые сведения Беляев черпал из источника не слишком солидного. И скорее всего переводного. Догадаться об этом позволяет продолжение разговора Микулина с пройдохой-американцем.