Шрифт:
Густав Майринк
Альбинос
"Еще шестьдесят минут до полуночи, - сказал Ариост и вынул изо рта тонкую голландскую глиняную трубку.
Тот там, - и он указал на темный портрет на почерневшей от дыма стене, где едва можно было различить черты лица, - он стал гроссмейстером без шестидесяти минут сто лет тому назад".
"А когда распался наш орден?
– Я хочу сказать, когда мы опустились до собутыльников, каковыми теперь являемся, Ариост?" - спросил голос из густого табачного дыма, наполнявшего маленький старинный зал.
Ариост пропустил свою
"Ты дотронулся до раны в его сердце, Фортунат", - прошептал Баал Шем, старший цензор ордена в одеянии средневековых раввинов, и, выходя из темной амбразуры окна, подошел к спросившему у стола.
– Говори о чем-нибудь другом!
И громко он продолжал: Как же звали гроссмейстера в повседневной жизни?"
"Граф Фердинанд Парадис, -быстро ответил кто-то рядом с Ариостом, сообразительно подхватывая тему, - да это были известные имена того времени - да и более раннего. Графы Шпорк, Норберт Врбна, Венцель Кайзерштейн, поэт Фердинанд фан-дер-Рохас!
– Все они прославляли "Ghonsla" - ритуал ложи азиатских братьев; в старом саду св. Ангела, где теперь находится главная квартира. Все они были объяты духом Петрарки и Кола-ди Риенци, которые тоже были нашими братьями".
"Да, это так. В саду Ангела, названному так в честь Ангела Флорентийского, придворного врача императора Карла IV, давшего приют Риенци до выдачи его папе, - быстро вставил "скриб" Измаил Гнейтинг.
Знаете ли вы, что Сат-Бхаисами, старыми азиатскими братьями была основана Прага и Аллахабад, короче говоря, все те города, названия которых обозначают "порог". Боже мой, какие дела!
И все это испарилось, умерло!
Как говорит Будда: "В воздушном пространстве не остается следов". Это были наши предки! А мы - пьяницы!! Пьяницы!! Гип, гип, ура; как это смешно".
Баал Шем делал говорящему знаки, чтобы он замолчал. Но тот не понимал его и говорил дальше, пока, наконец, Ариост, быстро оттолкнув свой стакан с вином, не покинул комнаты.
"Ты оскорбил его, - сказал Баал Шем серьезно Измаилу Гнейтингу, - его года должны были бы внушать тебе деликатность по отношению к нему".
"Ах, - извинился тот, - разве я хотел обидеть его? А если бы даже?
Впрочем, он вернется.
Через час начнется столетний юбилей, он должен на нем присутствовать".
"Всегда какое-нибудь разногласие, как досадно, -сказал один из более молодых, - а пить было так приятно".
Смущение охватило всех.
Они безмолвно сидели за полукруглым столом и сосали свои белые голландские трубки.
В средневековых мантиях ордена, обвешанные каббалистическими украшениями, они были похожи на собрание призраков и выглядели странно и нереально при тусклом свете ламп, едва достигавшем углов комнаты и готических окон без занавесей.
"Пойду, постараюсь смягчить старика", - сказал, наконец, "Корвинус", молодой музыкант, и вышел.
Фортунат наклонился к старшему цензору: "Корвинус имеет
– Корвинус??"
Баал Шем что-то бормотал себе в бороду: "Корвинус, кажется, помолвлен с Беатрисой, племянницей Ариоста".
И снова Измаил Гнейтинг начал говорить и говорил о забытых догматах ордена, уже существовавшего в седую древность, когда демоны сфер еще обучали предков людей.
О тяжелых мрачных предсказаниях, которые все со временем исполнились, буква в букву, слово в слово, так что можно было потерять веру в свободную волю живущих - и о "Пражском запечатанном письме", - последней настоящей реликвии, и поныне находящейся в обладании ордена. "Странно! Тот безумец, который захочет распечатать его, - это "Пражское запечатанное письмо", прежде, чем прийдет время - тот... что говорится в оригинале, лорд Кельвин?
– обратил Гнейтинг свой вопрошающий взор на древнего брата, неподвижно сидевшего, согнувшись против него в резном позолоченном кресле.
– Тот погибнет, прежде чем начнет! Его лик будет поглощен тьмой, и она не вернет его назад?..
Рука судьбы скроет его черты в царстве формы до страшного суда, докончил медленно старец, кивая при каждом слове своей лысой головой, словно желая каждому слову придать особую силу, - и будет его лик изъят из мира очертаний. Невидимым станет его лик, невидимым навсегда! Сокрытым, подобно ядру в орехе... подобно ядру в орехе".
Подобно ядру в орехе!
– братья в кругу удивленно посмотрели друг на друга.
Подобно ядру в орехе!
– странное, непонятное сравнение.
....................................................................
Тогда открылась дверь и вошел Ариост.
Позади него - молодой Корвинус.
Он подмигивал радостно друзьям, словно хотел сказать, что со стариком все улажено!
"Свежего воздуха! Впустите свежий воздух", -сказал кто-то, пошел к окнам и открыл одно из них.
Многие встали и отодвинули свои кресла, чтобы посмотреть на лунную ночь и опалово-зеленый отблеск лунного света на горбатой мостовой Альтштедского ринга.
Фортунат указал на иссиня-черную тень от Тейнской церкви, поверх дома падавшую на безлюдную площадь и делившую ее на две части: "Там внизу исполинский теневой кулак с двумя торчащими остриями - указательный палец и мизинец, - устремленный на запад, разве он не похож на древний, отводящий дурной взгляд знак?" ............................................................................ .........
В залу вошел слуга и принес новые бутылки кианти - с длинными горлышками - как красные фламинго...
Вокруг Корвинуса сгруппировались его более молодые друзья и рассказывали ему вполголоса и смеясь о "Пражском запечатанном письме" и о нелепом предсказании, связанном с ним.
Внимательно слушал Корвинус; что-то шаловливое, словно веселая выдумка, засверкало в его глазах.
И торопливым шепотом он сделал своим друзьям предложение, встреченное с ликованием.
Некоторые из них так расшалились, что стали танцевать на одной ноге и в своем задоре не знали пределов.