Ахилл
Шрифт:
Никто — кроме нашего славного Агамемнона!
Уверен — тогда уже он предчувствовал, что, благодаря Елене, сбудется его давняя мечта — обрушиться всеми данайскими царствами на ионический берег. Мудр, мудр на такие дела был наш славный царь!..
Теперь, правда, ясно — однобокой была его мудрость. Разжигание войн, захват чужих царств — тут ему равных не сыскать, а вот свою судьбу предчувствовал не дальше ближайшей пирушки. Мог бы догадаться, добром это не кончится — то, что на время войны оставил свою молодую жену Клитемнестру. Вернулся — она его со своим дружком Эгисфом и отправила к Аиду. Они его зарубили топорами во время омовения, едва он вернулся
...Ну, это к слову. А тогда, после всей этой истории с Тесеем, прибыл наш Агамемнон к Тиндарею, приходившемуся ему тестем, кстати... Да, да, — ибо его Клитемнестра приходилась старшей сестрой Елене. Красотой она, не в пример своей младшей сестре, не блистала, но — видишь, тоже дело добром не кончалось для тех, кто связался с ней...
Да, так вот! Агамемнон-то и подал тестю эту мысль: наперекор молве об этой истории с похищением, спешно выдать Елену замуж. Кстати, сыновей у него, у Тиндарея, нет; посему обещать женихам, что муж Елены станет наследником спартанского царства. При таком-то приданом даже про позор ее, связанный с этим похищением, любой жених забудет. Кому быть мужем Елены, уверен, тогда же и уговорились: разумеется, брату Агамемнона, Менелаю. Так наш Агамемнон, далеко глядючи, уже и воинственную Спарту готовился в будущем вовлечь в свой союз.
Но того ему было мало, поэтому придумал еще одну хитрость...
Принято считать, что она придумана была Одиссеем, так у нас повелось после его придумки с троянским конем: если что хитрое — стало быть, родилось, конечно же, в голове у Одиссея, у кого же еще! Я, однако, точно знаю — Агамемноном было замыслено, а Одиссей потом лишь огласил с его слов.
А придумано было вот что. Дабы потом не говорили, что Елену после того позора выдали замуж за первого попавшегося, объявить на весь ахейский мир, что царь Тиндарей выдаст свою дочь, прекрасную Елену, за того, кого она сама себе изберет, а избранник ее получит еще и спартанское царство впридачу. Надо ли говорить, что тут же стали съезжаться в Спарту лучшие женихи — царьки из всех больших и малых ахейских городов!
Но как быть после того, как Елена выберет одного из них? Остальные затаят обиду, что может впоследствии привести и к большой войне.
И на сей счет все было Агамемноном придумано (а Одиссеем оглашено): надо, чтобы женихи, прежде, чем Елена изберет кого-то из них в мужья, принесли нерушимую клятву в храме Зевса, что каждый из них не только не будет никогда воевать со Спартой, а, напротив, будет затем всеми силами и всею мощью своего царства во всех делах поддерживать Елениного избранника.
Что ж, поклялись. Отчего не поклясться? Царьки были тщеславны, каждый нисколько не сомневался, что избранником Тиндареевой дочки будет именно он.
Далеко, далеко видел наш Агамемнон, подвигнув их на эту клятву! Уже видел, наверно, он те сотни кораблей из всех данайских царств, которые устремятся однажды к далеким ионическим берегам!..
Для виду устроили между женихами простенькое состязание, причем такое, чтобы победитель не мог быть так уж явно определен. Не кулачный бой, не стрельба из лука по цели, а так, дескать, — чьи эфебы лучшим шагом пройдут или кто коня обуздает половчее. Елена, мол, за всем этим наблюдает — только ее суд и решает все.
Я-то
Ну а кончились состязания между женихами — ее вывели, и она изрекла, как было ей строго-настрого велено отцом: "Победил Менелай. Желаю в мужья Менелая". Так и стал ее мужем Менелай, которого она и увидела-то лишь после того, как эти самые слова произнесла.
Что ж, остальные женихи, погрустив, разъехались по своим городам. А клятва-то, клятва уже принесена! Клятва именем громовержца, от такой никуда не денешься! Связала эта клятва те последние ахейские города, что оставались еще неподвластны Агамемнону. С этого часа большая война была уже совсем близка.
Вдобавок, не прошло и года — отошел к Аиду царь Тиндарей, — не буду, не буду делать сей счет свои предположения, но все-таки — не слишком ли быстро, согласись, при том, что был еще вовсе не стар, — и Агамемнонов братец Менелай сделался царем могущественной Спарты, отныне главной союзницы Микен.
Теперь, как это понимал Агамемнон, дело оставалось лишь за малым — за тем, чтобы смертельная обида была нанесена Менелаевой Спарте, и чтобы эта обида была нанесена не откуда-нибудь, а именно с ионического берега, из самой Трои. И повод для обиды ненадобно долго искать — ясное дело, Елена, Менелаева жена! К этому времени она из девочки превратилась в женщину, расцвела, еще более похорошела и стала уж так прекрасна, что и вправду, наверно, сама Афродита могла бы позавидовать.
Это дело, с обидой, тоже, как я сейчас понимаю, Агамемнон взял в свои руки, не полагаясь на одну только судьбу. Наслышан был, что в великой Трое, властвовавшей над всем ионическим побережьем, есть удивительно пригожий молодой царевич Парис, сын тамошнего царя Приама, и попросил своего братца Менелая: знаешь, мол, хочу я заключить с троянцами союз; но прежде, чтобы это подготовить, позвал бы ты к себе в гости их царевича Париса, а уж он, если примешь его хорошо, глядишь, потом поможет устроить мою встречу со своим отцом Приамом.
Сказано — сделано. Уже на другой день отправляется спартанский корабль в Трою, а еще месяц проходит — и приплывает в Спарту на огромном стовесельном корабле, с богатыми дарами тот самый царевич Парис.
В тот самый день, когда он сходил на берег, я как раз был в Спарте по поручению Агамемнона, — о котором непременно поведаю тебе после, — и тогда-то впервые увидел его... Да, скажу я тебе, Профоенор, нам, данайцам, никогда не сравниться с ионийцами в изяществе! У нас — как? Насколько ты силен как воин — настолько ты и хорош. Потом женился — и все дела: можно уже и бороду не подстригать, и пить неразбавленное вино, и слуг осыпать солдатской бранью. Таким и стал тотчас после женитьбы Менелай.
Нет, ионийцы — иные! У них победа в любви — большая доблесть, нежели победа в бою. И хорош ты лишь настолько, насколько можешь усладить свою возлюбленную. Оттого изящество почитается у них выше силы, и всегда благоухают они лучшими маслами, и волосы у них всегда завиты, и одежда из лучших тканей, доставляемых финикийцами.
Вот таким, утонченным, благоухающим, в роскошных одеждах, с вьющимися волосами, и сошел тогда на берег троянский царевич Парис... И какими глазами он взглянул в первый же миг на Елену!.. И какими глазами взглянула в этот миг на него она!.. Не я один — боюсь, что все в то мгновение почувствовали: ах, не кончится это добром!