Ахэрээну
Шрифт:
Он был плох еще тогда, у храма, думала Лайэнэ. Судьбу не обманешь, он и так сумел взять у нее еще пару дней.
— Я знаю зелья, которые он давал мальчику, — заверила молодая женщина. — Это не самые простые смеси, но помогали только они.
Спасибо Микеро, и впрямь показал кое-что. Страшно, она не лекарь — но лучше не отдавать Тайрену в руки другого врача; и они тоже пока сомневаются, все же наследник первого Дома, ценный заложник.
Тайрену так и лежал на кровати неподвижно, даже складки легкого одеяла, кажется, не изменили рисунок.
— Что
— Микеро больше нет.
Не собиралась говорить, но этот испытующий взгляд… как у другого, глаза которого уж точно серые.
— Его убили?
— Еще там, в монастыре, его сильно ударили. К сожалению, о себе он позаботиться не сумел…
Подошла, села рядом, обняла мальчика. Он не отстранился, как иногда бывало, но и к ней не подался. Думал о чем-то. Смертью его уже не удивить, сообразила Лайэнэ. Смертью близких. Был ли он по-настоящему привязан к своему домашнему врачу?
Как ни печально это осознавать, смерть Микеро немного снизила угрозу для нее самой. И, видно, охранники были слегка испуганы гибелью одного из пленников. Лайэнэ, подавив грусть и ненависть, подошла к ним и потребовала для ребенка немного бумаги и красок. Мол, надо же как-то его отвлечь от потери!
Отказать не решились, принесли один лист.
Рисовать он не стал — а Лайэнэ и впрямь надеялась, хоть какое ему утешение, ведь любил занятие это. Но мальчик начал писать, быстро-быстро, словно опасаясь — вот охранник сейчас по движению кисти поймет — что-то не так.
— Что ты пишешь? — шепотом спросила Лайэнэ, не подходя близко — еще решит, что она собирается подглядеть. Тайрену поднял голову и посмотрел очень по-взрослому, и словно издалека.
— Письмо. Ему.
— Но… тебе не позволят отправить.
— Я знаю. Но у меня есть способ.
Кисть вспорхнула в последний раз. Он подошел к окну, разорвал лист на мелкие клочки и отпустил бумагу по ветру; порыв разметал белые кусочки, собрать их было уже невозможно, даже если бы кто-то и захотел.
— Он узнает, — сказал Тайрену. Прибавил, хотя Лайэнэ больше не спрашивала: — Я знаю, что он не как все. Слышал разговоры и в доме, и после, в храме, и твой с Микеро…
— И кем ты его считаешь? — спросила, лихорадочно пытаясь вспомнить, что именно и когда говорила врачу.
— Он может оказаться и вовсе не человеком, так ведь? — откликнулся мальчик уже почти жалобно. — Поэтому он и сумел вернуться, когда все считали его мертвым. Я должен выбрать этих, — короткий кивок в сторону двери, — а не его? Потому что они обычные люди?
Отвернулся, аккуратно закрыл тушечницу, сложил на подставку кисти:
— Но я написал «мне все равно, кто ты».
Глава 12
С детства она видела разные вышивки — не только играющих рыбок, бабочек и цветы, но и знаки Опор, и небесных созданий, о которых слышала в легендах и сказках.
«Тебя подхватила и понесла моя сказка», — прошептала Нээле, глядя поверх монастырских стен — темные кроны сосен нависали над ними, не то оберегая, не то угрожая. Сказка была страшной, порой кровавой, и она отделила девушку от мира простых людей. Неужто все назначение Нээле было в том, чтобы на обозначенный путь стал другой? Даже если так, с этим уделом можно поспорить.
Брат Унно и Лиани ушли недавно, и, верно, не слишком старались запутать следы, вероятно, вообще об этом не думали. Любой охотник нашел бы случайно сбитые ветки, отпечаток во мху, а потом и остывшие угли костра. Только Нээле себя не обманывала, она не найдет следа, даже если человек поползет, всем телом приминая траву.
Но, может быть, есть смысл просто идти к Сосновой?
От монастыря на юг почти прямо, и дорога нахоженная, хотя где-то могут еще бродить остатки отряда рухэй. И… неживая, вечно голодная тварь.
Они ушли искать Энори.
Монахи не знают его, думают, перед ними обычная нечисть; что бы ни говорила им Нээле, они все равно не поймут. Надо его видеть, знать близко, чтобы понять, как он опасен. Он… слишком похож на людей.
…Словно нырнула в прошлое — вот в метель распахнулась дверь, прохладные пальцы легко коснулись щеки; перламутрово-белое видение склоняется к ней в подвале и поднимает на руки, унося от беды, созданной его же прихотью. Вот он с неясной тоской говорит ей о море, доверительно — о заключенном в Нээле даре — и сажает цветы на могиле юных влюбленных…
Смешно о таком всерьез размышлять, но, может быть, с ним удастся договориться? Он не тори-ай, ведомый жаждой крови. И, если Нээле все еще ему нужна… пускай забирает. А коли откажется, она хоть попробовала.
Что ж, надо постараться сделать свой след заметней. Пусть не найдет никого, кто-нибудь да отыщет ее саму. И дай Заступница, чтобы это не оказались ночные охотники из холмов.
…Друзья где-то там, в бесконечно запутанных горных ущельях. Тори-ай, пришедший к ней ночью, с ними сейчас, он чует, что жена его где-то в окрестных горах; едва уловимая ниточка, тоньше паутинки. Он сказал брату Унно — она направлялась к Сосновой. Всё туда сходится…
Страшно.
Вспоминала, как обозначилось среди теней бледное, словно уставшее от не-жизни лицо, как потом утекал под дверь зеленоватый свет. В монастыре тварь убить ее не могла, решила выманить. Что ж, во всяком случае из монастыря девушка и вправду уйдет.
И его жена где-то там рядом, за скалами, в угрюмом ельнике… Ее Нээле тоже помнит, никогда не забудет лукавый прищур, улыбчатые полные губы, и платье нарядное, розовое в черных пионах. И гребень…
…Кости Нээле будут лежать в лесу под корнями, а эта женщина, уже дважды погибшая, будет смеяться, лукаво и голодно поглядывая на новых, пока ничего не подозревающих путников…