Чтение онлайн

— Ложились бы вы спать, Владимир Ильич.

Дверь неожиданно отворилась, и в комнату робко заглянула Крупская — некрасивая, худосочная, глаза навыкате. Рыба. [99]

— Володенька, — проблеяла она испуганно, — кто это?

— Свои это! — нетерпеливо откликнулся Ленин.

— А ты почему не спишь? Поздно уже…

— Ложусь я, ложусь, ступай!

Было заметно, что жена являлась для Владимира Ильича сильнейшим раздражителем. И более всего выводила его вот эта слезливая доброта Надежды Константиновны, воистину рабская покорность, смиренное непротивление. Крупская ни разу не сказала худого слова супругу, хоть и было за что бранить. Даже когда её «Володенька» спутался с Инессой Арманд, она не закатила скандал, бушуя

от ревности, не попыталась выцарапать глаза изменщику, а кротко уступила. Любовь зла…

— Завтра сюда прибудет надёжный человек, — сообщил Авинов приглушённым голосом.

— Кто именно? — требовательно спросил Ленин.

— Тер-Петросян. [100]

— Камо? — обрадовался вождь. — Очень хорошо!

— С ним его группа, — продолжил Кирилл, — молодёжь с Московских пулемётных курсов — эти за вас жизнь отдадут и рады будут. Оградим вас, Владимир Ильич. А пока — спокойной ночи.

Откланявшись, штабс-капитан удалился тем же путём, каким и прибыл.

Поздно утром, голодный и невыспавшийся Авинов прокрался на поляну, где рос огромный семисотлетний дуб. Направо от неё отходила дорожка, пересечённая Центральной аллеей, уводящей в липовый лес. Подальности от Большого дома аллею зажимали два древних кургана. Справа, на верхушку самого высокого из них, вилась серпантином тропинка — под сень старой липы, где стояла скамейка.

Штабс-капитан сразу обнаружил Камо — этот дерзкий, незаурядно храбрый левак прогуливался по аллее как ни в чём не бывало. Южанин, с бородкой-эспаньолкой и острыми усами, он здорово смахивал на Атоса. Прославился Тер-Петросян после ограбления Госбанка в Тифлисе, задуманного его другом и товарищем Сосо Джугашвили. Это был самый грандиозный «экс» [101] — тогда дружина Камо похитила триста с чем-то тысяч рублей, а народу полегло — полсотни человек. Самому Тер-Петросяну не повезло — его схватили и заключили в Метехский замок, откуда он бежал. Благородный разбойник. Обаятельный грабитель. Честный вор.

— Э-э! — радостно воскликнул Камо, увидав выходившего к нему Авинова. — Какие люди! Какая встреча!

— Никшни! — цукнул [102] на него Кирилл.

— Ай-ай-ай, — огорчился Симон Аршакович, — совсем забыл… Где Старик, уважаемый?

Авинов подбородком указал на макушку кургана.

— Ага! — мягко улыбнулся Камо. — Ну, пусть отдыхает, не будем ему мешать. Пойдём, дорогой, с отрядом познакомлю. И давай не будем прятаться! Я — друг Ильича, и мои курсанты — его друзья. Разве не могут друзья гостить? Могут! Должны! А как же? На то они и друзья…

— Я на это и рассчитывал, когда предлагал Иосифу Виссарионовичу свой нехитрый планчик, — кивнул штабс-капитан. — Нужно окружить Ленина верными людьми, не оставляя его одного ни днём ни ночью.

— Заночуем! — осклабился Тер-Петросян. — Разве не могут друзья заночевать?

— А могут ли эти друзья противостоять грубой силе? —

улыбнулся Авинов.

— Обижаешь, уважаемый! — протянул Камо. — Я лично учил их стрелять из пистолета навскидку, правой и левой, и как взрывчаткой пользоваться, и приёмы кое-какие показал… А как же, дорогой! Ильич ещё весной дал мне боевое задание сколотить группу для диверсий в тылу врага. [103] Сейчас ты её увидишь, дорогой, в полном составе!

Тер-Петросян завёл Кирилла в самую чащу. Там, на полянке, на огромном стволе поваленного дерева, сидели ровно десять парней и девушек, одетых просто и неброско. Остановившись за толстым клёном, Камо негромко представил свою команду:

— Вон тот светлый — Рома Разин. Сам из крестьян, жил в Витебске, точнее, мыкался по господским углам с матерью-прачкой. В детстве начитался, чего не надо, и надумал сбежать в Америку — залёг в вагоне под лавку и до самой Одессы добрался. И в трюм американского парохода залез, паршивец, еле нашли! Он и в Германию сбегал… Потом на фронте в немецкий плен попал. Большевик…

Симон Аршакович рассказывал что-то о Ване Шулепове, о Васе Прохорове, об Асе Литвейко, об Асмик Папьян, но Авинов плохо слушал. Он смотрел на девушку лет семнадцати, невысокую, стриженную под мальчишку, подвижную и, что сразу же можно было определить, весьма решительную.

— Простите, Камо, — перебил Кирилл своего говорливого визави, — а вон та девушка, это, случайно, не Аня?.. Та, что парнем одета?

— Заметил! — понимающе ухмыльнулся Тер-Петросян и шутливо погрозил штабс-капитану пальцем. — Это Иван Иванович, уважаемый.

Встретив недоумевающий взгляд Авинова, Камо захихикал.

— Прозвище у неё такое, — объяснил он негромко. — А зовут и вправду Аней. Аней Новиковой. [104]

Кирилл похолодел. Аня Новикова! Девушка капитана Юрковского! Вот это, называется, влип…

— Она с Тамбовщины, — болтал Симон Аршакович. — Ты не смотри, дорогой, что такая хрупкая, — Аня и коня запряжёт, и дров нарубит, и белогвардейца пристрелит — на прикладе её карабина уже шестнадцать зарубок! Из батрацкой семьи Анечка. Отца-комбедовца кулаки убили, в ноябре ещё. Тогда она косы обрезала, во всё мужицкое переоделась и в Козлов подалась, к большевикам тамошним. Зачислили нашу Аню бойцом в особый коммунистический военно-заградительный отряд, так она там всех построила — так себя поставила, что её звать стали и не Аней вовсе, и даже не Анной Ивановной, а Иваном Ивановичем! Я её на кремлёвских пулемётных курсах нашёл, Аню туда по путёвке Московского горкома направили. Помню, вызвали её, а она явилась и рапортует: «Курсант Новикова прибыл!»

Камо рассмеялся беззвучно, а штабс-капитану тошно стало — ощущение близящегося провала холодило, как край разверзавшейся бездны.

— Ну пошли, пошли… — заторопился Тер-Петросян.

Нарочно шумя, он выбрался на поляну. Парни сразу вскочили, выхватывая кто наган, кто браунинг.

— Свои, свои! — дурашливо задрал руки Камо.

Аня Новикова, обольстительно затянутая в форму красноармейца, медленно поднялась. Пошла навстречу ломающимся шагом и вдруг бросилась к Авинову.

— Вика! — взвился радостный крик.

Девушка крепко обняла Кирилла, прижалась к нему, коснулась его лица мокрой щекой, заговорила срывающимся голосом:

— Ты здесь! Прости, прости меня! Ладно? Вика… Я такая дура была! Ты меня прощаешь?

Её жадный рот скользнул по щетинистому подбородку, нашёл губы Авинова, растворил их острым язычком. Штабс-капитан, прижимая к себе молодое, гибкое, налитое тело, поневоле ответил — сосущая тоска в душе мешалась с вожделением. И тогда девушка заплакала.