Чтение онлайн

«Если я признаюсь, что знала и укрывала Иванова, расстреляют моего мужа», — твердила про себя гречанка. Истекая кровью, она продолжала молчать, затем, едва живая, потеряла сознание и очнулась в погребе без света, где чуть не сошла с ума из-за ползающих по ней крыс. Выпустили ее только через тридцать часов, дали немного воды и хлеба, но она упрямо продолжала повторять: «Представился нам англичанином»…

Тем временем агент № 1 пользовался любой возможностью, чтобы передать внешнему миру весточку о своей судьбе. Рядом с ним в камере находился Александрос Аргиропулос, у которого были шансы выйти на свободу, поскольку немцам никак не удавалось найти доказательств его вины. Аргиропулос

с жадностью выслушивал сообщения Иванова, которые тот делал при выводах в туалет.

— Предал меня сначала Константинос Пандос, товарищ детства в Салониках, — шептал Георгий. — При встрече с ним я не скрывал своей роли, ибо и так было понятно, для чего я вернулся в Грецию. Я хотел его застрелить, но не сделал этого, чтобы не испортить вещей, для меня значительно более важных.

В другой раз, поведав товарищу по заключению о своем первом побеге, Георгий рассказал ему и о том, что он долгое время держал в тайне:

— Если тебе удастся выбраться из тюрьмы, а затем из Греции, дай знать, что некая Кети Логотети, о которой сообщали по рации, так и не доставила мне пяти миллионов драхм, предназначенных в числе прочего и на финансирование моего возвращения. На встречу со мной она пришла поздно, а когда я с большим трудом отыскал ее, заявила, что денег у нее при себе нет и что вручит она мне их при первой же возможности. Время шло, но этой Кети все не было, и, наконец, вместо нее приехали итальянские карабинеры…

Кстати сказать, после выхода из тюрьмы и еще до бегства из Греции Аргиропулос встретился с неким Галати, сотрудником греческого банка, и тот сообщил ему, что после ареста Иванова у них появился Панделис Лабринопулос с еще каким-то неизвестным и положил на свое имя огромную сумму в двадцать миллионов драхм.

Проходили месяцы, следствие заканчивалось, приближался заключительный акт драмы. Для слушания столь важного дела был выделен зал, помещавшийся в здании Парнассос, как сообщили Георгию проходящие вместе с ним по следствию греки. Он грустно улыбнулся: «С такого Парнаса, может, и в самом деле недалеко до небесных врат…» Правда, и к бессмертию тоже!

2 декабря 1942 года Афины узнали, что процесс над Георгием Ивановым и его товарищами начался. Чтобы перевезти героев, о которых говорил весь город, в здание суда, было перекрыто уличное движение и выставлены сильные кордоны из отрядов СС, армии и греческой полиции на площади Конституции, улице Стадиу и других. Зал заседании действительно находился в Парнассосе, а следовательно, вблизи от палаты депутатов и зданий различных министерств. Около тринадцати часов два больших тюремных автомобиля в окружении эскорта мотоциклистов подъехали к Парнассосу. Собравшиеся увидели Георгия Иванова, закованного в ручные кандалы, он первым вышел из машины. За ним появился Кондопулос, затем остальные обвиняемые.

Арестованные настолько изменились за время своего пребывания в тюрьме, что их трудно было узнать. Когда они входили в зал, послышался изумленный шепот даже среди судей — невероятно, чтобы эта группка живых скелетов угрожала «тысячелетней империи». Возглавляющий конвой офицер указал обвиняемым на их места. Они расселись и огляделись вокруг. Трое знаменитых афинских адвокатов заняли свои кресла перед ними. Это были Колимбас, Зепос и Лоизидис.

Назначенный защитником Иванова адвокат Колимбас получил обвинительное заключение всего лишь за пять минут до начала слушания дела и не успел даже ознакомиться с ним. Ему не разрешили даже взглянуть на акты, поскольку там содержались совершенно секретные сведения; адвокату только представили опись основных содержавшихся в деле документов. Колимбас наклонился к Георгию Иванову

и сказал:

— Я проглядел бумаги и вижу — спасения нет… Вы действительно во всем признались?

— Я ни от чего не отрекался, — ответил Иванов.

— В таком случае остается один-единственный шанс — запутать дело так, чтобы отложили его слушание…

Иванов согласился.

Адвокаты уселись слева от обвиняемых. Любопытно, что немцы предприняли особые меры предосторожности, которые не наблюдались еще ни на одном из процессов. Перед всеми входами и выходами стояли удвоенные посты охраны с оружием наизготовку, точно такие же посты были расставлены почти у всех окон зала.

Наконец члены суда заняли свои места. После проверки личности обвиняемых председательствующий объявил им состав трибунала и спросил: не будет ли каких-либо отводов личного порядка. Получив отрицательный ответ, председательствующий предоставил слово прокурору, но затем, еще раз заглянув в акты, спросил:

— А где же Панделис Лабринопулос? Я не вижу его среди обвиняемых…

Прокурор встал, подошел к судьям и что-то пояснил им шепотом.

После обвинительной речи прокурора взял слово Иванов. Он заявил, что является поляком, сыном русского офицера, инженером агрономии заморских территорий. Без драматических жестов, совершенно спокойно и вежливо, но вместе с тем решительно он ответил на все поставленные вопросы. Его показания отличались точностью, лаконичностью и знанием дела. Георгий не пытался отвертеться или пустить следствие по ложному следу. Было видно, что он не скрывает ничего из совершенного им, считая все своим патриотическим долгом. При этом Георгий умалчивал обо всем, что могло хоть в какой-то мере отразиться на судьбе товарищей. Поражали при этом его искренность и достоинство, с которыми он держался.

После того как Георгий закончил свою речь, председатель суда заявил:

— Иванов, трибунал с должным уважением относится к вашей позиции, отличающейся смелостью и искренностью. Я, со своей стороны, должен лишь выразить сожаление по поводу того, что волею судьбы человек столь ценный оказался во враждебном нам лагере.

Обвиняемый выслушал комплимент с таким же невозмутимым спокойствием, с каким он ранее слушал речь прокурора, требующего для него смертного приговора. И снова поднялся прокурор. Он, видимо, хотел воспользоваться искренностью обвиняемого и задал каверзный вопрос:

— Иванов, ответьте трибуналу. Если бы вам каким-то образом удалось вырваться на свободу, что бы вы стали делать?

— Продолжал бы борьбу, — коротко ответил Георгий.

— С винтовкой в руках или же опять с помощью всяких подлых диверсионных средств — так, как вы это делали до сих пор?

— Я старался бы нанести врагу как можно больший урон, — ответил обвиняемый и внезапно, припомнив что-то, улыбнулся, — в соответствии с формулой, которую столь часто слышал от немецких солдат.

— Какой формулой? — заинтересовался председатель.

— Krieg ist Krieg [7] , — ответил обвиняемый. Адвокаты шепотом переводили друг другу на греческий язык поговорку, которой обычно гитлеровские солдаты оправдывали все свои грабежи и насилия.

Судебное заседание подходило к концу. После выступлений адвокатов судьи удалились на совещание. Адвокат Колимбас во время перерыва хотел выразить Иванову свое сочувствие. Однако Георгий сразу же прервал его — он попросил не терять времени и рассказать ему о политических и военных новостях.