Чтение онлайн

Однако все эти вопросы были второстепенными. Главное, в Талукане был человек, который мог оказаться тем самым, ради спасения которого я сюда и ехал. Странно, я не подумал тогда, что, если русский офицер действительно был генералом Таировым, он мог представлять для меня смертельную опасность. Если Таиров пошел на сотрудничество с талибами, вполне возможно, что впоследствии, когда у него появится возможность вернуться на родину, ему не захочется об этом упоминать. И, если он думает об этом уже сейчас, лишний свидетель, тем более из Конторы, ему здесь ни к

чему. Но, повторяю, тогда у меня и мысли такой не появилось. Я увидел возможную жертву похищения, и моим единственным устремлением было помочь ему.

Но как убедиться, что тот русский был Таировым? Мало ли попавших в плен советских военных приняли ислам, женились здесь, выучили язык и стали неотличимы от местных! Не мог же я заявиться на базу Масуда, как я запросто делал это при нем, и впрямую спросить об этом пресс-секретаря нового, талибского, командующего? И симпатичнейшего любопытного имама оттуда тоже бы отшили, да и как мне попросить его об этом? Нет, пролить свет на этот чрезвычайно важный для меня вопрос мог только один из моих знакомых!

Я все же подождал конца молитвы в мечети. Я вышел во двор, когда молящиеся уже расходились. Их было совсем немного, и, как мне показалось, это были одни талибы в черных чалмах. Мусульмане могут молиться где угодно, а улицы захваченного города вряд ли можно было считать спокойными. Так что уверенно себя чувствовали только завоеватели — или у них была установка налаживать отношения с местным духовенством!

И тут я отшатнулся за угол! Потом осторожно высунул голову из-за угла и присмотрелся. Сомнения не было: в небольшой группе талибов стоял Хабиб — наш переводчик. На нем были все еще блестящие новые галоши, только на голове вместо пакуля теперь была чалма. Его поведение в группе талибов не оставляло сомнений — он был среди своих!

Я снова спрятался за угол. Что, Хабиб был засланным казачком в стане моджахедов? Почему бы и нет? В Афганистане шла гражданская война — примерно так же было и у нас после Первой мировой. Белые и красные, моджахеды и талибы — все перемешалось.

Правда, талибы были в основном пуштунами, а моджахеды — жителями Севера: таджиками, узбеками. Но наверняка убеждения, обстоятельства, а то и просто материальные соображения заставляли афганцев явно или тайно переходить из одного лагеря в другой.

Я вспомнил, как Хабиб приседал тогда, на передовой, когда над нашими головами пролетал снаряд. Мне сразу показалось странным, что человек, не проживший без войны ни дня — а это было так для его сверстников из Панджшерского ущелья, — до сих пор боялся обстрела. Теперь я понимал, как это могло быть. Вполне возможно, что Хабиб родился вовсе не в родном кишлаке, а где-нибудь в лагере в пакистанском Пешаваре, куда его родители бежали от войны. Там, среди, в основном, пуштунов, он вырос, там же, общаясь с пакистанцами, выучил английский язык. И тогда в каком стане по логике вещей он должен был оказаться: с талибами, с которыми он вырос, или с моджахедами, с которыми общей у него была только кровь?

Как бы то ни было, теперь я знал,

кто для меня был самым опасным среди талибов. Я полагал, что это — Хаким Касем, который теоретически мог бы быть моей главной опорой в этой ситуации. Я ошибался. Это был двойной агент, вражеский лазутчик и воришка, которого я застал на месте преступления и вышвырнул из комнаты, как описавшегося котенка. Зная Хабиба, мне лучше было не попадаться ему на глаза.

Однако опасность никогда не должна быть причиной, по которой надо отказаться от того, что необходимо сделать. Я подождал пять минут, пока талибы разойдутся, и, постучав в дверь, сколоченную из простых струганых досок, вошел в дом муллы.

— Чой? — без тени неудовольствия, как всегда радушно спросил меня местный мулла, имени которого я так и не узнал.

— Нет, спасибо, — ответил я, прижав руку к груди, и обратился к Мухаммаду Джуме. — Святой отец, вы будете смеяться, но я возвращаюсь в тюрьму!

Я не стал опутывать милейшего имама паутиной своей лжи. Я хочу сказать, что моя ложь была предельно проста и понятна. Я сказал, что в тюрьме остался мой паспорт (на самом деле он лежал в бумажнике) и что я никак не могу похоронить там свою единственную надежду на официальное вызволение. Представьте, что начальника тюрьмы куда-то переведут или, не дай Аллах, убьют? Я тогда концов своего паспорта не сыщу!

— Я пойду с вами! — отважно заявил имам, обнажив кроличьи зубы.

Он уже искал глазами свой чапан. Но свидетели мне как раз были не нужны!

— Нет, святой отец! Я не могу постоянно перекладывать на вас свои проблемы, — запротестовал я. — Я взрослый человек и такие простые вещи способен уладить сам. Начальник тюрьмы говорит по-английски, мы прекрасно сможем объясниться. Я уверен, он просто забыл отдать мне мой паспорт!

— Но как вы доберетесь до тюрьмы? На улицах небезопасно!

— Но ведь комендантский час не объявляли?

— Насколько я знаю, нет! Об этом бы говорили! — Имаму пришла в голову новая причина: ему очень не хотелось выпускать меня в мир, полный опасностей. — Но вы ведь под домашним арестом!

— Так я же пойду в тюрьму! Кто может возразить, если я делаю свою меру пресечения строже? А по дороге обратно я скажу, что я возвращаюсь под домашний арест, что тоже будет истинной правдой. Как, кстати, на дари «тюрьма»?

— Зендан. Но это на дари, я не говорю на пушту.

— Ничего, сообразят! Это все, что мне надо! С этим паролем я дойду до Кабула!

Правы оказались мы оба. Действительно, не успел я пройти и километра, как меня остановил патруль талибов. С помощью ключевого слова «зендан» я без труда объяснил цель своего движения. Талибы — старшему не было тридцати — долго хихикали и упражнялись в остротах на мой счет, смысл которых, естественно, остался для меня тайной. Большинство было за то, чтобы отвести меня в штаб. Но это было не по пути — а тюрьма была по пути. Так что мы немного прогулялись вместе.