Адская ширма
Шрифт:
Это величественное безмолвие нарушали только звуки бредущей лошади — цоканье копыт, фырканье, скрип кожаного седла да легкое похлопывание уздечки. Впрочем, были здесь и птицы. Акитада видел, как они, порхая, пересекают ему дорогу, словно крупные бесшумные мотыльки. А один раз на тропу выскочил заяц и тут же нырнул обратно в нору. Так лошадь и человек — неразлучные странники — продвигались вперед сквозь клубящийся лесной туман.
Но постепенно и очень незаметно туман рассеялся, дорога расчистилась, звуки стали отчетливее, и теперь Акитада уже мог разглядеть подернутые белесой пеленой горные склоны,
Когда Акитада выехал на большую дорогу, где на обочине приютилась заброшенная хижина, весь мир вокруг хранил покой и безмятежность гор.
Но он двигался в сторону жилья и вскоре уловил запах костров, а потом начали встречаться деревеньки, где добродушные крестьяне с улыбкой кланялись ему.
Теперь Акитада мог наверстать упущенное и, прибавив ходу, лишь с новой силой ощутил всю неотложность своей цели. Каждое мгновение приближало его к реальному миру бытия… или смерти — уж это покажет время. Все эти дни неотвязный призрак матушкиной смерти подгонял его, заставляя подолгу не сходить с пути, беспрестанно менять загнанных и вымотанных лошадей и, забыв о еде и отдыхе, спешить вперед, навстречу пугающей неизвестности. Даже эта вынужденная остановка в монастыре наполняла его душу чувством вины. И ночной кошмар, это страшное адское судилище, все никак не шло у него из головы, хотя здравый смысл подсказывал, что столь болезненная игра воображения, конечно, явилась следствием чрезмерной усталости и впечатлений от той необычной настенной росписи.
И вот наконец вдалеке показалась столица. Теперь, когда туман рассеялся, стало очевидно, что день обещает быть ясным и безоблачным. В ярком утреннем свете взору Акитады предстал раскинувшийся на широкой равнине старый Киото — резиденция правительства и императора. После четырех долгих лет разлуки с домом Акитада все-таки вернулся сюда. Пришпорив коня, Акитада любовался родным городом, и слезы медленно текли по щекам. Какой же он все-таки красивый, его город, сердце страны, место, куда рвалась его душа, изнывая на холодных зимних просторах северного края. Старый Киото был поистине золотым, украшавшим длань самого Будды, долгожданной целью тяжкого и угрюмого пути к дому.
И все же он въезжал в столицу почти с опаской — через Расёмон, громадные двухэтажные ворота с красными лакированными колоннами и синей черепичной крышей, увенчанной золочеными шпилями. Как крупному государственному чиновнику, облеченному властью, Акитаде полагалось возвращаться в столицу в сопровождении многочисленной свиты из слуг и носильщиков. Такое пышное шествие всегда собирало на улицах толпы и становилось настоящим событием — даже здесь, в стольном городе, где подобное явление отнюдь не было редкостью. Даже не будучи большим любителем всяческих церемоний, Акитада тем не менее с удовольствием представлял себе картину такого возвращения. Но матушкина болезнь начисто прогнала весь трепет радостного предвкушения, и вот теперь он тихо и незаметно проскользнул через ворота Расёмон, словно простой крестьянин или охотник.
Погоняя лошадь, он ехал по улице Судзаку, пролегавшей через весь город с севера на юг и сейчас устланной позолотой опавшей листвы ее знаменитых ив. В конце улицы он приостановил коня у ворот императорского дворца. Вообще-то ему следовало бы заехать сюда в
Его родная улица, как и все остальные, была усыпана палой листвой. Унылыми пейзажами и звуками встречал его отчий дом. Ворота были закрыты, и еще издали он услышал монотонные и торжественные распевы молитв.
Акитада постучал в ворота, и ему открыл согбенный старик. Акитада узнал Сабуро, престарелого слугу своей супруги, которого они, поженившись, забрали к себе в дом. Оторопев от удивления, старик смотрел на господина. Въехав во двор, Акитада проворно спрыгнул с коня. Несколько монахов в шафраново-красных одеяниях сидели на веранде главного дома, самозабвенно распевая молитвы.
— Хозяин! — воскликнул Сабуро, закрыв ворота, и торопливо заковылял к нему. — Вы вернулись! Добро пожаловать домой!
Акитада потянулся, разминая затекшие ноги.
— Да, Сабуро, спасибо. Но скажи скорее: как матушка?
Улыбка исчезла с лица старика, и он покачал головой.
— Плоховато, господин. Боюсь, совсем плоховато. — Он оглянулся на закрытые ворота и спросил: — А где же молодая госпожа? Разве она не с вами?
— Нет. Все отстали от меня недели на две пути. — Но, заметив расстроенное выражение на старческом лице, Акитада с улыбкой прибавил: — У нее все хорошо, как и у нашего сынка. Она скучала по тебе.
Довольный Сабуро рассмеялся беззубым шамкающим ртом.
— Неужели скучала по мне? Хе-хе!.. И малютку привезет, нашего юного господина! Хе-хе!.. Что за радость нас ждет! — Он хлопнул в ладоши, уронив слезу радости, и опять запричитал: — И впрямь великий праздник будет у нас, а то уж больно тихо да уныло было здесь все эти годы.
Акитада похлопал его по плечу и направился к дому. Пока Сабуро помогал ему стянуть сапоги, он поинтересовался:
— Ну а как мои сестры? Они здесь?
— Только госпожа Ёсико. А госпожа Тосикагэ теперь живет в доме мужа.
Старшая из сестер Акитады за время его отсутствия вышла замуж — сделка, удачно устроенная матушкой. Тосикагэ было уже за пятьдесят, и Акитада дивился, как это своевольная Акико согласилась пойти на такое. Он-то надеялся, что для нее найдется жених помоложе, хотя на тот момент ей стукнуло уже двадцать пять, а в этом не самом свежем возрасте невестам не приходится быть особенно разборчивыми. К тому же материнская воля сыграла свою роль. Впрочем, Тосикагэ был почтенным чиновником, занимавшим должность старшего секретаря в управлении дворцовыми складами. Его первая жена умерла, и Акико, похоже, охотно заняла ее место.
А вот Ёсико, которая была на два года младше своей сестры и на десять лет младше Акитады, пришлось остаться на попечении их ядовитой и колкой на язычок матушки.
Акитада шел по сумрачным коридорам и комнатам. Все ставни в доме были закрыты по причине матушкиного недуга. Ёсико, должно быть, услышала его шаги, так как неожиданно появилась на пороге матушкиной комнаты, бледная, измученная и встревоженная. Узнав Акитаду, она вся засветилась радостью и бросилась ему на шею.
— Ты приехал! — Она смеялась и кричала, обнимая его. — И выглядишь-то как хорошо! Только, наверное, устал с дороги. Ты ел? Ох, Акитада, как мне тебя не хватало!