Чтение онлайн

Аквариум находился за стенкой, и Лиз знала, что за другой стенкой стоит точно такой же. Все комнаты соединялись смежными дверьми, но Лиз никогда не открывала их. В костюме было сложно двигаться, медсестра вела ее под руку, терпеливо ожидая, когда Лиз сделает шаг, другой, третий. Легче становилось, когда она опускалась в большую ванную, вделанную в пол. Ванна была глубокая, Лиз погружалась не сразу, система проверяла, как поступает кислород в прозрачную маску, а медсестра следила за Лиз. Кивнув на прощание, медсестра, поймав слабую улыбку Лиз, запустила погружение.

Костюм резко отяжелел, и она шла ко дну, но до дна было далеко. Лиз хотела попробовать достать до него, опуститься ниже, пыталась, двигалась, но все без толку: вокруг

нее была толща зеленой воды. И почему вода должна была быть обязательно зеленая, ведь Лиз никогда не видела ни моря, ни океана. В аквариуме Лиз напоминала странную молекулу, раскрутившую свои электронные щупальца во все стороны. Шланги и кабеля находили свою пару, Лиз не слышала всех щелчков, только после ощутимого электрического разряда понимая, что ее подключили. В кровь хлынула липкая материя, что это было, Лиз не знала, но ощущения были такие, что кто-то вдавливает в нее это. Разряд, удар по всем болевым точкам, и тут же стимуляция эрогенных зон. Тело Лиз станция знала лучше ее самой, и, перед тем как отключиться, она каждый раз испытывала долгий пульсирующий оргазм, от которого было больно, внутри, там, где находится сердце, там, куда она спрятала от всех свою душу.

Лиз приоткрыла глаза. Все было на месте, ничего не изменилось: все тот же слепящий белый свет, безликие стены и холодная кушетка. По правилам она должна была лежать на твердой подушке с тонкими иглами, больно врезавшимися в затылок и шею, но медсестра убирала этот пыточный инвентарь, и Лиз дремала на простой подушке, слишком простой для жителя первого круга. Она решила, что в конце курса попросит у медсестры эту подушку. Лиз знала, что на ней лежит только она, не чувствовалось других запахов, а обоняние, как и остальные чувства, сильно обострялось после аквариума. Как и кто переносил ее из аквариума, снимал костюм и переодевал в одноразовую пижаму из невесомой бледно-голубой ткани, она не знала. Сколько Лиз не пыталась вспомнить, заставить себя выстроит, воссоздать из затухающих осколков первые десять минут после процедуры, результатом была сильнейшая головная боль, словно скрытая подпрограмма блокирует сознание. Боль была невыносимой, в первые дни Лиз громко стонала, хотелось кричать, но сил не было. Позже она перестала об этом думать, примирившись с запретом, и он был не самым первым. Все ее сознание состояло из малого числа разрешающих команд и целого массива правил и запретов, и вряд ли у других было иначе. Странно, но обдумывать это Лиз могла, скрытая подпрограмма не замечала подобных рассуждений, как не замечала и вопросов, которые Лиз задавала сама себе, боясь спросить об этом даже авторедактор. Одним из таких вопросов, за который точно был положен длительный срок заключения и принудительных работ по очистке канализационных коллекторов, было желание понять, могут ли они читать мысли.

Открывать глаза не хотелось, и не потому, что свет резал глаза, а просто так. Лиз привыкла после процедуры вот так полежать и отпустить мысли на свободу. Первое время после аквариума голова была пустая, ни единой мысли. Врачи, объясняя ей фазы трансформации после лечения, называли это состояние ясным мышлением. Лиз ощущала глубокую и всепоглощающую пустоту. Интересно, знали ли эти люди с одинаковыми лицами, что действительно чувствует пациент? Лиз думала, что нет – ничего они не могли знать, эти самоуверенные дураки! И вот, в обширной пустоте сознания Лиз четко увидела крошечную светящуюся точку – это был смех, ее смех, тихий, беззвучный.

Так начиналось пробуждение, или вторая фаза – осознание себя. И откуда они брали эти глупые термины? Лиз не думала о себе, тем более не хотела себя осознавать, и как это сделать, что это может значить? Она добросовестно выполнила норму, прочитав мегабайты электронных текстов настоящего и прошлого, где самодовольные ученые, в основном мужчины, рассуждали о самосознании и самоосознании. Единственное, что Лиз поняла точно в этих научных

опусах, что никто и понятия не имеет о сути вопроса. Читать подобный мусор приходилось, одна из частей программы реабилитации, и Лиз читала, честно проходя строчку за строчкой или включая робота. Обмануть программу было нельзя, машина сразу ловила, когда она теряла внимание или делала вид, что читает или слушает. Читать было проще, чем смотреть лекции или визуализированную анимационную жвачку, от которой тошнило. И Лиз смеялась над ними, над этой клиникой, над ее реабилитацией, непонятно отчего и для чего, над этим городом, над собой. Потом смеяться совершенно не хотелось, а система считывала мимику, вписывая в журнал повышающий коэффициент адаптации, тренд с каждым разом все четче становился положительным.

Нельзя сказать, что теперь очень хотелось жить, Лиз было все равно. Совершенно не хотелось умирать, и это стойкое болезненное чувство нетождественно желанию жить – Лиз это знала или, быть может, осознавала?

Она засмеялась громче, услышав, наконец, свой смех. Какой-то он некрасивый, как будто кто-то трет чем-то шершавым по асфальту. А какой у нее голос, может это и есть ее голос? Лиз захохотала и села, по-детски растерев глаза до красноты. У нее больше нет голоса, какая разница, как он звучит. И так решила она, без указки или программирования, замолчав еще в раннем детстве, а когда? Лиз напряглась, но вспомнить не сумела. Зато она увидела лицо бабушки Насрин и заплакала. Плакала она тихо, чуть вздрагивая, не в силах зареветь

по-настоящему. И это была третья фаза постпроцедурного синдрома или выхода, по терминологии восковых кукол – фаза прощения. И что означала эта чушь, какое она имеет отношение к ней, кого она должна прощать? Лиз рассердилась и перестала плакать. Система заметила это и понизила коэффициент, недовольно пискнув.

Лиз с ненавистью посмотрела на терминал, затем на часы. Что-то было не так, медсестра уже давно должна была прийти и помочь ей переодеться. Прошло уже больше часа, а ее все не было. Внезапно Лиз почувствовала страх, ей стало так одиноко и холодно. Она вжалась в угол, спрятав лицо в колени, и стала слушать. Какой-то странный звук доносился до нее, еле уловимый плеск или даже барахтанье. Потом еще звук, непонятный, но знакомый.

Она вскочила и бросилась к двери. Закрыто! Без сотрудника клиники она не могла не войти, не выйти, только в туалет, в ослепительно белый храм без дверей, чтобы пациент был всегда на виду. Монтировать камеры в туалетах было запрещено, инфракрасная камера включалась в экстренных случаях, поэтому двери не ставили, так было можно. Звук повторился и усилился, сомнений больше не было, Лиз знала, что это. Первые десять процедур она слышала этот звук, и его издавала она, находясь в аквариуме в дикой панике, желая выбраться. Плеск, скрежет гофрированных шлангов о края аквариума, скрип костюма – вот что она слышала сейчас.

Лиз открыла дверь в аквариум, панель послушно ушла в стену, как только она приблизилась. Эти двери никогда не запирались, открываясь почти мгновенно, стоило подойти. Ее аквариум был пуст, зеленая вода неподвижно молчала, недобро смотря на Лиз. Плеск и скрежет с шуршанием доносились из соседней комнаты. Лиз поколебалась и пошла туда. Страх немного сковывал движения, но непонятно откуда возникшая сила толкала вперед, Лиз крепла, мышцы напрягались до боли и расслаблялись, словно готовясь к неизбежной схватке.

Второй аквариум был красным, Лиз никогда еще не видела такого красного цвета, переходящего в бордовый, смешиваясь с зеленой водой до глухой черноты. Лиз застыла на месте, не в силах пошевелиться. И это не был страх, в голове вспыхнула странная мысль о том, сколько же в человеке на самом деле крови. Лиз смотрела в кровавый аквариум и спокойно обдумывала ее. Спокойствие, внезапно охватившее ее, испугало Лиз гораздо больше, Чем предчувствие и животный страх, которые овладели ею на кушетке. Она испугается себя, но позже, когда останется одна.