Чтение онлайн

А вот интересно, мне бы понравилось смотреть кино, в котором какие-то твари, или космические тела, или жуткие катастрофы уничтожали бы город, в котором я родился или живу теперь, или какой-то областной центр, или столицу моей страны? Таких фильмов я пока не видел, но зато я видел много военной кинохроники, где знакомые города лежат в руинах, горят или на улицах идут бои. Страшные кадры! На них грязь, пыль, битый кирпич. Страшно! Но совсем не так, как от зрелища разрушений в американских фильмах. То есть не завораживающе, не жутко, не захватывающе, а просто страшно. Страшно и некрасиво.

Конечно же, только среди небоскрёбов могли завестись

такие герои, как Человек-паук, Бэтмен или Супермен. Ни в одном нашем городе или в Европе они не появились бы. Как нелепо выглядел бы Человек-паук среди наших типовых пяти-, девяти-, двенадцатиэтажек, из которых в основном состоят наши областные центры. Эти дома невысокие, а улицы довольно широкие. Так что паутина Человека-паука провисла бы из-за расстояния и под весом самого Человека-паука. Тогда он грохнулся бы об асфальт, или на трамвайные пути, или, того хуже, запутался бы в проводах. Так что у нас не могут завестись и появиться такие чудесные герои.

Ну а в старой Европе им тоже делать нечего. Там дивная архитектура, но там нет небоскрёбов. Для них там не будет размаха. К тому же там давно фигурируют граф Дракула, Джек Потрошитель, Мистер Хайд и Человек-невидимка. У них там уже сложился определённый репертуар, традиционный стиль поведения, действуют они по старинке, к ним все уже давно привыкли. Там их территория. Поэтому сложно представить себе Человека-паука в Венеции, на Монмартре или на Биг-Бене. Равно как и Дракула вряд ли убедительно смотрелся бы летящим над Гудзоном, на фоне знаменитых небоскрёбов. Он же граф.

Мне интересно было бы попробовать посмотреть фильм про Человека-паука глазами жителя Нью-Йорка. Каково это – видеть красиво летящего фантастического героя над знакомой тебе улицей, мимо знакомого тебе магазина, аптеки, парикмахерской, автобусной остановки, мимо дома, в котором ты живёшь, мимо твоих окон. Не могу представить себе такое кино, снятое в городе, в котором я живу.

Не могу представить, чтобы кто-нибудь смог снять фильм про цунами, накрывающее мой город, или про инопланетян, которые на него нападают. Почему? Да просто в моём городе нет небоскрёбов. И всё в нём какое-то такое простое, конкретное, приземистое. Так что разрушать это, затапливать или сжигать при помощи инопланетного оружия и киноэффектов будет неинтересно. И смотреть будет такое неинтересно. Будет страшно, просто грязно и некрасиво…

А когда я, забыв обо всём на свете, совершенно заворожённо смотрел в выпусках новостей, как самолёт врезается в одну из манхэттенских Башен-близнецов, а другая уже поражена и горит, мне никак не верилось в подлинность, документальность и невыдуманность того, что я видел на экране. Помню, эти кадры повторялись и повторялись по всем каналам. А я смотрел и смотрел, не в силах оторваться. Почему? Я думал об этом. И я понял. Это было красиво!!!

Яркое синее небо, блестящие башни отражали своими зеркальными окнами небесную синеву и солнце. Маленький, красивый, почти игрушечный самолёт летел над домами. И вот он врезался. Какая-то секунда тишины и неверия, что то, что мы видели, произошло в действительности. Потом взрыв, прорвавшееся сквозь окна и стены пламя. Жуткое пламя, и то же самое время – красивое, на фоне чистого, тёплого синего американского неба.

Я посмотрел это много раз, прежде чем мне удалось заставить себя задуматься о том, что этот игрушечный самолётик на самом деле настоящий лайнер, а в тот момент, когда он врезался в здание, все те люди, которые в нём находились, моментально погибли, исчезли, смешались с обломками и пламенем. А также в тот момент погибли и исчезли те люди, которые находились на этажах, куда угодил

самолёт. Я заставлял себя так думать, чтобы перестать любоваться жуткой красотой произошедшего.

Когда в новостях я вижу репортажи из совсем далёких и совершенно экзотических, в моём понимании, стран, репортажи про землетрясения или ураганы, повлекшие большие разрушения и многочисленные человеческие жертвы, я сразу понимаю, и даже чувствую, беду и трагедию, хотя всё это произошло или происходит где-то очень и очень далеко с диковинными для меня людьми и в диковинной стране. Но в таких репортажах всегда: руины, пыль, грязь, битый строительный камень, пострадавшие или погибшие люди. Это всегда некрасиво, просто и страшно. Я стараюсь быстро переключить канал и не смотреть страшные кадры. Таким зрелищем невозможно любоваться. Я уже не говорю про кадры наших катастроф и бед.

А зрелище гибели двух гигантских небоскрёбов в центре Нью-Йорка было даже величественным. И снято оно было с разных точек. Профессионально снято. Я заставлял себя понять ужас и боль тех людей, которые погибли в этих самолётах и зданиях, но мне трудно это было сделать. Мне трудно было это почувствовать из-за красоты. А ещё из-за привычки видеть разрушающиеся небоскрёбы в кино. Американские кинематографисты приучили меня к такому зрелищу.

А как рухнули те две башни! Они разрушились совсем не так, как в самых высокобюджетных фильмах. Они это сделали неожиданно и удивительно. Они сложились и просто исчезли. Были – и не стало! Как, глядя на такое, можно было представить конкретных людей и их гибель? Это было трудно! Если я не могу себе представить жизнь в небоскрёбах, то представить себе в них смерть ещё труднее. Уж очень эти небоскрёбы непохожи на то, что я привык видеть в своей жизни, вокруг себя, в привычном мне городском пейзаже. Уж очень они из другой жизни.

И если… Или лучше сказать, когда мне удастся увидеть их воочию, то есть когда мне доведётся попасть в Америку, я, наверное, удивлюсь не тому, что они огромные, что их много, что каждый из них – это шедевр или почти шедевр инженерно-технической мысли и архитектуры. Нет, не этому! Мне кажется, что я больше всего удивлюсь, и удивлюсь очень сильно, просто тому факту, что небоскрёбы есть, тому, что они действительно существуют.

Правда, я опасаюсь, что сама Америка как таковая удивит меня прежде всего тем же самым.

Не помню как, но само собой слово «Америка» мною было освоено и перестало вызывать непонимание и удивление. Это слово в очень раннем возрасте укоренилось в моём сознании даже без знания его значения. Но я очень хорошо помню, как первый раз «Америка» зазвучала для меня не как какое-то приятное для слуха, но бессмысленное звукосочетание, а как конкретное, существенное явление и некий факт мироустройства, который имеет к моей жизни непосредственное отношение и влияет на неё. Я отчётливо это помню.

Мне было тогда восемь лет. Стояла суровая, и даже лютая, зима, но морозы не мешали нам проводить много времени во дворе и в играх. Помню, в тот день уже стемнело, хотя было ещё не поздно. Просто зимой день короток и стемнело рано. Дворовая команда мальчишек близкого мне возраста построила снежную крепость. Построили мы её возле фонаря, чтобы было светлее строить, а потом играть хоть при каком-то свете. Когда крепость была готова, возникли проблемы. Строили мы её все вместе, но, чтобы играть, нужно было разделиться на тех, кто будет крепость оборонять, и на тех, кто будет её атаковать. Крепость получилась очень хорошая, поэтому все хотели быть её защитниками. К тому же нужно было определиться и поделиться на «наших» и «не наших».