А. А. Алябьев
Шрифт:
НА РОДИНЕ — В ССЫЛКЕ
В середине марта 1828 года, после долгого в зимнюю пору и весеннюю распутицу следования по этапу, уроженец Тобольска, проведший здесь детские годы, сын прежнего губернатора-правителя наместничества прибыл на родину — теперь в качестве поднадзорного ссыльного.
Вид Тобольска
Местное
Конфликты с церковным начальством начались с первых же дней тобольского житья. Алябьев явно манкировал «коленопреклонениями», церковные власти требовали неукоснительного выполнения всей унизительной процедуры покаяния, угрожая насильственным заточением в монастырь.
Но, судя по довольно обширному перечню духовных сочинений, написанных Алябьевым в период сибирской ссылки, можно полагать, что «великий грешник» сумел таким путем в какой-то мере откупиться от домогательств церковных карателей.
Сочинение церковной музыки, к чему Алябьев оказался вынужденным в силу сложившихся обстоятельств, послужило некоторым импульсом к возобновлению творчества, тем более что Алябьев очень тяготел к хоровой музыке. «Творческий портфель» композитора, таким образом, обогатился десятком номеров культовых песнопений. Широкого распространения в церковной практике они, однако, не получили потому лишь, что музыкальный язык их оказался слишком светским, да и гармонические вольности не вполне отвечали требованиям церковного богослужения.
Цель все же была достигнута: срок епитимьи был сокращен; снова потянуло к сочинению музыки.
Годы сибирской ссылки — годы тяжких моральных испытаний, физических страданий, лишений. Совершенно поразительна внутренняя стойкость, какую проявил композитор в изгнании. Ведь как ни мучительны были предыдущие годы тюремного заключения, Алябьев все же не был еще осужден, ждал решения своей участи, не терял надежды если не на полное оправдание, то во всяком случае на сравнительно мягкую меру наказания. Тем более это казалось реальным после того, как отпало неправдоподобное обвинение в убийстве. И все это рухнуло, опрокинулись все надежды. Ссылка в Сибирь, в «страну изгнания», вслед за друзьями — Мухановым, Оржицким, вслед за декабристами.
Какою нужно было обладать силой воли, неистощимой творческой энергией, чтобы не пасть духом, не опуститься вообще, найти в себе нравственные стимулы, чтобы, несмотря на удары судьбы, не только продолжать творческую деятельность, но больше того — вступить в новую полосу ее расцвета.
А это произошло именно так: годы сибирской ссылки оказались важной и плодотворной вехой художественного развития композитора, достигшего творческой зрелости.
В сибирской ссылке во всей силе развернулась подлинная стихия одаренности Алябьева — стихия романсного лирического творчества. И в этом он достиг высшего проявления таланта и вдохновения. Содержание его лирики приобрело
С увлечением композитор обращается в сибирском изгнании к поэзии Пушкина. Его вдохновляет пушкинская «Зимняя дорога» — проникновенный поэтический образ родной русской природы, богатый тончайшими психологическими оттенками, музыкальностью, народнопесенным звучанием стиха. И композитор с помощью скупых мелодико-гармонических средств создает впечатляющий лирический пейзаж, передает настроение одинокого раздумья на фоне безбрежной заснеженной равнины, утомительно позванивающих колокольцев ямщицкой тройки.
Своеобразно трактуя пушкинскую элегию «Пробуждение» («Мечты, мечты, где ваша сладость»), Алябьев создает многоплановый психологизированный образ с разнообразными оттенками эмоциональных переходов, находит свежие гармонические краски, контрастные сопоставления, прибегает к оригинальному композиционному решению для выражения страстного порыва и никогда не заживающей раны человеческого сердца.
Стихи Пушкина не имеют строфического деления. В романсе Алябьева три раздела, как бы три главы лирического повествования. Они создают развернутую картину переживаний героя. Основная музыкальная тема подвергается «сквозному развитию», и это сообщает произведению драматическую напряженность.
Глубиной чувства, чудесной гармонией стиха, горькими раздумьями и радостью творческого вдохновения привлекают композитора элегия «Я помню чудное мгновенье» и овеянная мрачной романтикой баллада «Два ворона». На стихи Пушкина рождаются романсы «Предчувствие», «Цветок», «Если жизнь тебя обманет». В Тобольске создается «Черкесская песня» и, очевидно, музыкально-драматические сцены «Кавказский пленник».
Тема изгнанничества, одиночества человека, преследуемого судьбой, коротающего дни свои вдали от родных мест, воплощена в романсе «Иртыш» на слова тобольского поэта И. Веттера («Шуми, Иртыш, струитесь, воды, несите грусть мою с собой, а я, лишенный здесь свободы, дышу для родины драгой»). В припеве этого романса «автобиографическая нота» звучит с явно гражданственным оттенком: тоска одиночества вдали от родины.
Трагический образ создан композитором в элегии «Гроб» на слова П. Ободовского («Мрачен и ужасен безмятежный гроб»), так же как в романсе «Живой мертвец» («Что грустишь ты, одинокий... близких сердцу не имея») на слова Д. Раевского.
Алябьев — первый русский композитор, отозвавшийся на стихотворение И. И. Козлова «Вечерний звон» (из Томаса Мура), получившее волнующий отклик в годы кровавого террора последекабристских лет. «И сколько нет теперь живых, тогда веселых, молодых; и крепок их могильный сон — не слышен им вечерний звон», — таков лейтмотив стихотворения, созвучный эпохе мрачного безвременья.
И здесь композитор нашел предельно простые, но яркие выразительные средства, которыми создается впечатление мерно звучащего скорбного колокольного звона, а мелодия сохраняет декламационный характер (паузы, скачки, прерывающие дыхание). В эти годы именно алябьевский «Вечерний звон» получил большую известность. Песня была издана в Москве в серии «Северный певец». Иные созданные в Сибири романсы наделены более просветленными образами — это «Кудри», «Дедушка» на слова Дельвига, «Канареечка» (автор неизвестен), а в исполненной добродушного юмора песне «Совет» («Ты, Федор, славный был гусар») на слова брата композитора Василия Александровича слышатся отзвуки песен гусарской вольницы.