Чтение онлайн

…Шел Сергей от Колесовых и все оглядывался.

«Так вон кто предупредил тогда папашу: лучший друг Петька. Так вот почему он не писал писем и уехал из Лебяжки: совесть выгнала. На полмешка зерна дружбу сменял. А если он ради сестренки на такое решился, тогда как судить? Как хочешь, так и суди».

Гиблое время — война.

Вечером, добавив по случаю сыновьего возвращения, отец дышал Сергею в лицо:

— Что я тебе говорил? Я что говорил тебе? П-помнишь? Кружал, кружал да к отцу-матери

прибился. Чужой дядя на ноги не поставит. В армии, сын, дурак проживет, там командиры о тебе заботятся. Ты попробуй сам себе хозяином пожить.

— Денег на дорогу дадите мне?

— На какую дорогу? А-а. Поезжай, поезжай. Отломленный сучок обратно не приживешь, но и дерева из него не вырастет…

Поезд дальнего следования, и в вагоне пахло жильем. Пассажиры едут давно, одомашнились. В купе горел ночной свет, белели постели. Под столиком чьи-то мохнатые шлепанцы дремлют возле трубы, пригрелись.

Сергей толкнул под боковое сиденье чемоданчик, с каким футболисты на тренировки ходят, повесил шинель.

За окном медленно поплыли огоньки. Казалось, поезд стоит на месте, а Лебяжка тронулась. И только уж когда колеса заперестукивались на стрелке, Сергей ощутил, что нет, это он поехал. Куда? Куда глаза глядят. Союз большой, друзей много, билет в кармане. К Вовке Шрамму сперва заглянет.

Мигнул последний светофор, надвинулась и отступила небоскребистая громада элеватора. В элеваторе отец. Провожать не пошел. Как там в стишке, недавно читал:

Да, глаза у нас одинаковые, А взгляды разные.

«Стоп, а не дурак ли я? Не дурак ли? Может, вернуться? О-о, вот бы торжествовал папаша!»

Сергей уперся лбом в холодное стекло, будто и на самом деле хотел взглянуть на себя через годы.

На черном экране неба шло немое кино. Чуть слышно стрекотала лента, мелькали кадры. В кадрах Сережка Демарев. В одной гимнастерочке без погон и с расстегнутым воротом, пилотку потерял, бежит рядом с поездом, огибая голые столбы, продираясь через придорожный кустарник.

— Держись, братишка, остановка скоро.

Они улыбнулись друг другу, и обоим малость полегчало.

На остановке шумно вошли четверо: женщина и трое мужчин. Протащились мимо Сергея до середины вагона и застопорили, растерянные и недовольные, будто хозяева вернулись домой, а дом полон квартирантов.

— Тут все занято, мальчики. Кондуктор, где мое место?

— На кладбище, — высказался, слова не просил, мужик в узбекском халате поверх всего. Халат полосатый, в ручищах набитая, черт знает чем, полосатая

матрасовка. Как два арестанта в обнимку.

— Ты, сосиська, постереги-кось.

Он передал мешок легко одетому парню и зашнырил по вагону.

— Волокитесь сюда, вся купе свободна.

Пассажиры, шушукаясь, кому нижнюю, кому среднюю полку занимать, распределили места.

— Комфортабельно устроились. Вспрыснем?

— Не мешает.

Защелкали замки чемоданов, зашуршала бумага с закуской, стукнула о столик бутылка.

— У меня только пиво, мальчики.

— Пиво пить — одна надсада. Наливай моей.

Притихли. Четырежды пробулькала жидкость.

— Со знакомством.

Чокнулись. Глотают. Крякают.

— Ух, крепка, язва.

Женщина захлопала ладошкой по раскрытому рту, дыхание перехватило.

— Это что у вас за напиток? Самогонка?

— Чш-ш.

После второй заговорили. Сергей скоро уже различал по голосу, который Митька, который Ванька, кто где жил и куда едет.

— Я сперва-то в деревне родился, а потом в школу начал ходить…

— А к нам в колхоз кукурузник прилетал…

— Я, если бы не эта реформа…

— Ш-ш.

— …ни за што бы не завербовался.

— И много накрылось?

— Около ста.

— Тысяч? Прилично. И кем вы работали?

— Санитаром в морге. Меня так и звали: Морган.

Хихикнули.

— Платили хорошо?

— Кто, родственники? Платили. Натамированных одевал. За взрослого полусотку брал, за детишку — тридцатка. Покойничка, царствие ему небесное, снарядить — сила нужна. Окостыживается…

— На чужом горе наживался, значит.

— Время заставляло.

Сергея передернуло: этого тоже время заставляло, паразита.

— Война, голод-холод, болезни, — продолжал расписывать, статью доходов Морган. — Мерли. Складываю деньжонки в чулок. Накопил. По весне дачку собрался рубить. А мне взяли, да тем топором обей руки и отрубили. В декабре будто реформа вышла, после Нового года уволили за взятки. Помыкался, помыкался: в директора не берут, в сторожа не хочется. Сам украдешь — посадят, и другому дашь украсть — посадят. Минск еду восстанавливать.

— А к нам в колхоз кукурузник прилетал.

— Ну?

— Сел, посидел, посидел и улетел.

— Ты как Пушкин про саранчу: все съела и улетела. Наливай, Дмитрий.

Звякнули кружки. Хлеб нюхают.

— Огурчиков бы…

— Али г-груздочков.

— Мальчики, потише, люди спят.

— Дрыхнут, как в морге. Шуми.

Но в соседних купе проснулись и заворчали. Кто-то пожаловался проводнице, и она, здоровенная и увешанная медалями, шла на голоса, задевая плечом торчащие со средних полок ноги пассажиров.