А душу твою люблю...
Шрифт:
Но встреча все же неожиданно состоялась в один из летних дней. Солнце несмело пробиралось сквозь густую листву деревьев, солнечными зайчиками причудливо ложилось на ухоженные дорожки. Ветер нежно ласкал лицо. Она шла рядом с Пушкиным, в белом воздушном платье, в белой шляпе, в красной шали с длинными кистями, наброшенной на плечи, – молодая, счастливая и прекрасная.
Император, императрица и свита, блестящие, нарядные, шли навстречу. Скрыться было некуда. Наталья Николаевна растерялась, приветствуя высоких особ.
Об этой встрече наблюдательный Пушкин потом рассказывал с обычным своим юмором и заливистым
Так вот и молчали все некоторое время. Только птицы пели свои гимны прекрасной женщине, только солнечные блики причудливо и любовно ложились на ее красную шаль и ветер еще нежнее ласкал румянец смущения, выступивший на ее щеках.
Наконец заговорил император: он очень рад познакомиться с такой прекрасной дамой. Императрица сразу же пожелала, чтобы Наталья Николаевна была при дворе. Император спросил Пушкина, почему он не служит, и тот ответил, что готов служить, но, кроме литературной службы, не знает никакой.
Так на аллеях царскосельского парка в один из первых брачных месяцев Пушкина решилась его судьба. Царь захотел, чтобы он писал историю Петра I. Пушкина зачислили в коллегию иностранных дел, затем произвели в титулярные советники. Он имел возможность теперь заниматься в государственных архивах и получал 5000 рублей жалованья в год. А для того чтобы красавица жена блистала на балах в Аничковом дворце, Пушкину в конце декабря 1833 года было пожаловано придворное звание камер-юнкера.
Он был взбешен. Это звание обычно давали юношам. И когда великий князь поздравил Пушкина с этим званием, поэт ответил ему: «…Покорнейше благодарю, Ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».
Пушкин до дерзости избегал бывать при дворе, ссылаясь на болезнь, и Наталья Николаевна не раз выслушивала упреки императора. Все сходило с рук только потому, что царь тут же рассыпался в комплиментах прекрасной даме. И опять и опять она старалась не поднимать глаз, чтобы не видеть его горящий взор, просящий и приказывающий.
В Петергофе был устроен праздник в день рождения императрицы Александры Федоровны. Погода стояла прекрасная. Иллюминация ночь превращала в день. Император подчеркнуто много внимания оказывал ей, Наталье Николаевне, и она боялась гнева императрицы и пересудов света. Было страшно подумать о том, с кем могли соединить ее имя. Она видела, что присутствующие на балу не сводили восторженных и осуждающих глаз с нее и императора. А он дважды танцевал с ней и во время мазурки сказал:
– Мадам не желает даже посмотреть мне в глаза, а ее взгляд, только один взгляд приносит мне больше, чем радость. Порадуйте царя хоть этим. У него много забот о подданных, много неприятностей и совсем мало радости. Меньше, чем вам кажется.
Она взглянула на него своими прекрасными, чуть косящими глазами, и ей стало страшно. Ведь пока что он ждал и просил. А он мог бы и приказать.
За ужином они сидели рядом. Императрица была весела и приветлива с Натальей Николаевной. И ее беспокойство прошло. Шальная, молодая радость захватила ее тогда: даже царь покорен ею, и достаточно только ее снисходительного взгляда, он будет у ее ног!
А Пушкин все это понимал. Он ей писал:
…однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц.
Несмотря на молодость, Наталья Николаевна отлично понимала, что стоило только перейти незримую черту, разделявшую ее с царем, и быть ей в этом тайном гареме. Она была чиста и горда, была равнодушна к выгодам своего положения в свете и слишком любила Пушкина.
Она замечала, что ухаживания за ней Дантеса вызывали недовольство царя, но он молчал, потому что упрекнуть молодую красавицу было не в чем. Изредка, танцуя с Натальей Николаевной или разговаривая с ней с глазу на глаз, царь шутливо намекал на Дантеса. И она, от природы молчаливая и беззащитная, только опускала глаза.
От Пушкина она не скрывала ничего. Он знал все, что говорил ей Дантес, знал все, в чем упрекал ее император. Знал каждое движение ее души. А если бы она и не сказала, он все равно угадал бы все. Видимо, это тоже было одно из тех качеств, из которых складывался гений.
Но что это? Наталья Николаевна явственно слышит звуки вальса. Они, мощные и чуть тоскливые, прорываются откуда-то издалека, обретают силу, захватывают ее и кружат ритмично и медленно.
Ее ведет царь. Его рука в белоснежной перчатке осторожно касается ее перчатки. Другая рука царя так же легко прикасается к ее стану. Медленно вальсируя, он ведет свою даму к креслу. Этой паре расчищен зал. Все глаза следят за ними. Музыканты ждут знака: как только царь остановится, прервать музыку.
Они оба видели: рядом с Екатериной, необыкновенно похорошевшей в замужестве, стоял барон Дантес. Он вызывающе восторженно глядел на свояченицу, и его красивое лицо, светлые выразительные глаза в длинных ресницах, его статная фигура и особый наклон головы немного вперед – все выражало уверенность, что, конечно, только он, даже не государь, может волновать красавицу.
Царь уловил взгляд Дантеса и задержался у кресла своей дамы.
– Ваша редкая красота, мадам, воспламеняет многие молодые сердца. Но будьте осторожны. Не давайте повода даже для разговоров о вас. Будьте осторожны, – повторил он и, чуть склонив голову перед Натальей Николаевной, снова гордо вскинул ее и пошел к торопящимся ему навстречу царедворцам.
За несколько дней до дуэли Пушкина с Дантесом царь пригласил к себе поэта. Пушкин рассказывал потом Наталье Николаевне, как он тогда поблагодарил самодержца за добрые советы жене. И с обычным своим звонким смехом, оставшимся с детства, продолжал: «Царь спросил: «А ты думал, я мог бы поступить иначе?» Я смиренно ответил: «Я, ваше величество, думал, что вы сами ухаживаете за моей женой». И Пушкин снова расхохотался. А потом, оборвав смех, в задумчивости ушел в кабинет.
Наталья Николаевна недоумевала: зачем же приглашал его к себе государь? Но расспрашивать не стала. Бесполезно. Он говорил то, что считал нужным сказать; то, о чем умалчивал, оставлял при себе. Так и оставил он для одного себя свой последний разговор с Николаем I за несколько дней до своей кончины.