8-9-8
Шрифт:
– Я знаю, что на Кубе делают сигары…
– Самые лучшие из них – те, что ценятся по-настоящему и стоят немалых денег – сворачиваются вручную. И это делают торседорес.
– А-а… Крутильщики, да?
– Верно. Ручным производством занимаются целые фабрики… Представляешь, каково это: с утра до ночи сидеть за длинным столом и вертеть сигары.
Не хотел бы я быть торседорес и возиться с сигарами – с утра до ночи, брать в руки табачные листы и сворачивать – один, другой, третий. Наверняка, чтобы получилась сигара, нужен не один табачный лист, не просто
– Ну, представляешь?
– Представляю. – Габриель зажмурился изо всех сил и скрючил пальцы. – Скука смертная.
– Вот именно – скука! – почему-то развеселилась Фэл. – А чтец как раз и призван бороться со скукой и монотонностью. Он читает вслух книги, чтобы рабочие не скучали.
– Так папа всего лишь читал книги?
– «Всего лишь»! – Фэл сжала руками лицо Габриеля, чтобы оно ненароком не расплылось в разочарованной улыбке. – Это очень почетная профессия, поверь. Выбрать такую книгу, чтобы она всем понравилась, чтобы ее было интересно слушать! И читать нужно с выражением… О, он был настоящим актером, твой отец! Его потом даже приглашали в театр…
– В театр?
– Там, на Кубе. Или ты думаешь, что на Кубе нет театров?
– Ничего я не думаю…
Если Габриель о чем-то и думал, то только о том, как его ладонь оказалась в руке Фэл, – прохладной и успокаивающей. До сегодняшнего, не слишком радостного дня никто особенно не заморачивался судьбой ладоней Габриеля, а ведь это так приятно – ощущать прикосновения чужой кожи. Да нет, не чужой! Чужие относятся к тебе с равнодушием, хотят, чтобы ты побыстрее исчез с горизонта, а Фэл – не чужая. И кожа Фэл – страшно знакомая, ей все известно про ладонь Габриеля, и про линии на ней, и про маленький шрам между большим и указательным пальцем…
– Я бросался камнями в котенка, – неожиданно сказал Габриель.
– Это ужасно, – спустя долгую, очень долгую минуту произнесла Фэл, но руки не отняла.
– И он, кажется, умер…
– Ты точно знаешь это?
Еще бы Габриелю не знать!
Все из-за Америки, из-за того, что он распустил язык, чтобы отвлечь внимание Осито от дневника Птицелова. Никакого особого смысла в я хочу с вами в Америку Габриель не вкладывал, но медвежонок запомнил. И сказал об этом брату.
Все выяснилось на следующий же день, когда они встретились впятером.
– Значит, хочешь с нами в Америку? – еще раз для верности поинтересовался Кинтеро.
– Да, – соврал Габриель, втайне надеясь, что американские перспективы – дело отдаленного будущего, которое может и не случиться.
– Мы кого попало не берем, и зря Осито проболтался… Ну, он за это уже получил…
– Я – не кто попало.
– Это еще надо доказать.
Габриель ничем не отличается от всех остальных мальчишек, от всех остальных людей: стоит только появиться тени запрета, как он тотчас же начинает страстно желать запретного, – хотя еще минуту назад ни о чем таком не помышлял.
– Разве я не делал все то, что нужно? Не помогал вам? Какие еще нужны доказательства?
– Идем…
…Это
Сюда редко забредают посетители, они предпочитают центральную часть с более-менее ухоженными дорожками; они вообще предпочитают другие парки. Те, что находятся в центре Города и ближе к морю; те, что полны туристов, мороженщиков, смотровых площадок, родителей с детьми и табличек, указывающих на тот или иной архитектурный памятник.
А от этой пыльной зелени и куска обвалившейся ограды ничего хорошего ждать не приходится.
Габриель и не ждал, он молча сидел между Кинтеро и медвежонком – Мончо и Начо куда-то исчезли. А когда появились, то несли в руках наглухо завязанный мешок: тот шевелился и мяукал, и сердце Габриеля на секунду замерло в недоумении, а потом забилось часто-часто.
– Это еще что такое? – спросил он у Кинтеро.
– Это? – Кинтеро сплюнул и ухмыльнулся. – Это твое испытание.
Когда они успели набрать столько камней?
Небольшая горка – перед медвежонком, чуть побольше – перед его братом, даже у вновь прибывших Мончо и Начо в руках по булыжнику.
– Давайте! —
командует Кинтеро, и Мончо становится единственным обладателем мешка. Отделившись от Начо, он подходит к ограде, присаживается возле нее на корточки и развязывает тугой узел.
Котенок.
Совсем малыш, темно-рыжий, с белой полоской вдоль спины, с белым пятнышком на груди, с белыми носками на передних лапах. Котенок щурится от внезапного яркого света, делает несколько шагов и заваливается на бок. «Какой потешный», – думает Габриель, вот бы Мария-Христина обрадовалась! У его непробиваемой старшей сестры есть одна слабость (за исключением Хавьера) – такие вот кошки. Комната Марии-Христины переполнена кошками, они живут на обоях и портьерах, на наволочках и покрывале, как пить дать – Мария-Христина была бы счастлива без меры.
Котенку не место в мешке и не место у ограды.
Он замечательно устроился бы в комнате сестры, и блюдце с молоком его, несомненно бы, обрадовало.
– Ты с нами? – спрашивает Кинтеро.
– Конечно. – Габриель не понимает, к чему клонит Кинтеро, но, на всякий случай, произносит именно это слово.
Камень, пущенный Осито, падает рядом с темно-рыжим малышом, не задев его.
– Раззява! Косые руки!.. – Кинтеро совершенно наплевать, что котенок перепугался насмерть, жалобно открывает рот и пищит. – Теперь ты, Мончо!
Мончо много точнее, чем увалень Осито.
Его булыжник угодил малышу в живот, и малыш перевернулся в воздухе и отлетел к ограде.
Начо метнул камень без всякой команды и тоже попал в котенка.
Все происходит как в замедленной съемке: снова Осито, и снова Мончо, и опять Начо, два попадания из трех; неизвестно, что лучше – круглые тяжелые булыжники или острые маленькие камешки. Маленькие камешки могут поцарапать и ранить котенка, а булыжники наверняка повредят ему внутренности.