47 ронинов
Шрифт:
Когда мальчик вновь открыл глаза, была уже ночь. И пробуждение не походило ни на одно испытанное им прежде – почему-то он висел поперек лошадиной спины. В таком неудобном положении он с трудом мог дышать и едва соображал что-либо. Последнее, что он помнил, – глаза молодого самурая и сильная рука, не дающая высунуться из воды.
И вот теперь это… Он приподнял голову, пытаясь понять, что к чему, – лошадь как раз остановилась. Вверху на темном небе тускло поблескивали звезды, а прямо под ними за каменной оградой высились черепичные крыши поверх гладких стен. В неверном свете факелов он увидел и всадников, что захватили его, и других людей – эти
Выворачивая шею, мальчик вглядывался в эти лица, наполовину скрытые шлемами. Все люди вокруг оказались куда выше и шире в плечах, чем ему представлялось, и смотрели на него так же, как и Оиси, который пытался его утопить. Холодное презрение, недоверие, гадливость читались в их глазах – словно перед ними был зверь или злой дух, а не человек, не один из них.
Сердце мальчика затрепетало, руки сжались в кулаки. Кинжал? Он даже не попытался его нащупать, зная, что это бесполезно – как бесполезно вырываться из кольца каменных стен и из рук стольких вооруженных врагов. «Что им от меня нужно?! Зачем они привезли меня сюда?!»
– …что он ублюдок какого-нибудь желтоволосого варвара с Голландского острова.
– Или с Английского.
– Это демон!..
– Он опасен, от него нужно избавиться!
Вслушиваясь в приглушенные голоса, мальчик вдруг понял, что люди готовы… готовы… Какой-то миг, и один из этих сверкающих мечей отрубит ему голову, либо крепкие руки переломят шею, словно сухой прутик.
Как он ни пытался, спрятать страх ему не удалось. Старейший не лгал – во внешнем мире его не ждало ничего хорошего.
Мальчик забился в стягивавшей его веревке, будто муха в паутине. Панический ужас, нарастая, заполнял мысли, словно вода – легкие. Еще немного – и утонешь.
И вдруг среди других перед мальчиком возникло еще одно лицо – словно сияющая луна спустилась с неба. Девочка, совсем юная, моложе его самого, с шелковым водопадом черных волос и со светильником в руках. Ее свободное, летящее одеяние вобрало в себя все краски молодого месяца и ранней весны с узорами из текучей воды и цветов.
Самураи расступались, склоняя головы, словно перед богиней. Пройдя между ними спокойно и с достоинством, она остановилась рядом с пленником и подняла светильник. Окутанный теплым сиянием, будто отделившим их двоих от враждебного окружения, мальчик поднял голову и встретил ясный взгляд ее глаз. Страх сменился изумлением, стоило ему увидеть, что в глазах девочки нет ни испуга, ни отвращения, только спокойный, безмятежный интерес и участие, сменившиеся тут же состраданием – будто, не перемолвившись ни единым словом ни с ним, ни с кем-либо еще, она в одно мгновение узнала все его мысли и чувства.
В свете фонаря мальчик различил позади князя, все еще сидевшего на лошади. Посмотрев на девочку, на них обоих, тот неожиданно чему-то улыбнулся с гордостью и одобрением.
Взяв лошадь под уздцы, девочка вместе с остальными охотниками двинулась вперед, во внутренний двор замка. Невероятное облегчение, испытанное пленником, отняло у него последние силы, глаза закрывались, но он все цеплялся за ее неземной взгляд, то и дело обращавшийся к нему, взгляд, в котором мягкая приязнь смешивалась с чем-то походившим почти на благоговейное восхищение. Мальчику казалось, что рядом с ним находится высшее существо, держащее в руках не только уздечку лошади, но и саму его судьбу. И неважно, куда они направляются, – под защитой этого существа никакое зло не сможет коснуться его.
Впервые в жизни почувствовав себя в безопасности, мальчик наконец
– Так вас не пугает наша сегодняшняя добыча, госпожа Мика?
Мика подняла глаза на осторожно поравнявшегося с ней Оиси Ёсио, отец которого был каро – главным советником ее отца. Удивленная, она качнула головой.
– Чего же мне бояться? – спросила она, невольно поднимая подбородок – ей показалось, что в голосе юноши промелькнула нотка восхищенного удивления. – Это ведь всего лишь мальчик. Бедняжка… – Она оглянулась на тщедушное тельце, безвольно висевшее поперек лошадиной спины.
Оиси предстояло однажды занять место своего отца, однако пока он и сам был почти мальчишкой и не привык к своему новому положению воина-самурая.
– Люди говорят, что это не человек, а зверь, демонское отродье. – Оиси пожал плечами, показывая, что нисколько не боится. – Только вы да ваш отец видят в нем всего лишь мальчика…
Мика встряхнула головой, откинув назад струящиеся волосы.
– Разве я не дочь своего отца, юный Оиси? – проговорила она с улыбкой.
Тот поперхнулся, словно проглотив изрядное количество острого васаби.
– Слуги вашего отца озабочены… простите, моя госпожа, все сходятся в том, что опасно впускать столь странное создание в замок. Одним своим присутствием оно может навлечь несчастье на Ако.
– Чушь собачья! – отчетливо выговорила девочка, наслаждаясь всеобщим замешательством – пока не увидела лицо отца. Тот, бросив через плечо укоризненный взгляд, осмотрелся вокруг, словно ища ее нянек.
– Это просто мальчик. – Сейчас она говорила чистую правду, однако люди вокруг продолжали смотреть недоверчиво или со снисхождением. – Он такой же, как мы. – Мика слегка повысила голос, ища поддержки.
Взгляды, которые она ловила на себе, были скорее сочувствующими, чем неодобрительными, но задевали ее не меньше. Девочка знала, что они думают: она, хоть и дочь их господина, всего лишь глупый ребенок, раз не понимает, как коварно зло и какие формы оно способно принимать. А ей хотелось, чтобы ее услышали и поняли.
– Бедняжка, как и мы, боится незнакомых мест и незнакомых людей. – Она посмотрела на мальчика, вспоминая ужас в темно-карих глазах – ужас того, кто остался совсем один, в руках врагов, – и как выражение этих глаз вдруг изменилось, стоило им встретить ее взгляд. В голосе Мики зазвучала мягкая грусть. – И больше всего на свете хочет сейчас найти себе дом, оказаться среди близких ему людей… как и все мы.
Оиси смотрел на нее мгновением дольше других, почти задумчиво. Но и он в конце концов только глубоко вздохнул и, тронув коня, двинулся вперед, вслед за ее отцом.
Когда мальчик пришел в себя, все вокруг снова изменилось – настолько, что он не знал, верить ли своим глазам. Не сон ли это? Или он умер и загробная жизнь оказалась даже удивительней, чем он мог себе представить?
Он лежал на футоне, набитом чем-то очень мягким. Под стеганым покрывалом, застеленным сверху расшитым шелком, было тепло, но не душно; прикосновение ткани приятно успокаивало истерзанное, расцарапанное тело, будто прикосновение любящих рук. В тусклом сиянии свечи постепенно вырисовывалась остальная обстановка. Из двора, окруженного угрюмыми каменными стенами, мальчик перенесся в комнату, пол которой покрывали искусно сплетенные циновки-татами. Стены-перегородки из полированного дерева разделялись сдвижными бумажными экранами, на которых цвели деревья и летали необычайные птицы. Внешний мир представал на этих картинах еще чудеснее и притягательнее, чем мальчик воображал.