23
Шрифт:
— Ты что творишь?! — истошно заорал таксист.
Мы проехали белую стелу с надписью «Столица». Через несколько сот метров должен стоять патруль автоинспекции. Я бросил горящую дымовушку прямо под ноги таксисту, тот с воплями и матюками попытался затушить ее ногами, от чего дыма в салоне стало еще больше. Машина с визгом затормозила, я открыл дверцу и, схватив в руки сумочку Алисы, бросился наутек в чернеющую лесопосадку. Ни о какой погоне за мной со стороны таксиста и речи быть не могло, ублюдок был занят тушением «жигулей».
Минут через сорок я выбрался на трассу, весь помятый, грязный и мокрый. В руках у меня по-прежнему красовалась
У строения с надписью «Шиномонтаж» горел свет в рядом стоящем ларьке, который, видимо, работал круглосуточно. Купив пакет (в него я тут же засунул дамскую сумочку и, таким образом, стал относительно похож на нормального прохожего), два сникерса, чипсы и пепси, я поймал такси (в этот раз уже столичное) и отправился к себе в общагу. В ней я не был всего лишь три дня, с утра четверга, но казалось, что я отсутствовал целую вечность.
Я постучал в темное окно двери, но мне никто не ответил. Было уже начало четвертого, вахтерша, понятное дело, крепко спала, и мне пришлось стучать минут пять, прежде чем я увидел, как в ее комнате зажегся свет, а затем недовольный голос проворчал: «Хто там?»
— Это я, Лесков, — за дверью вновь образовалась тишина, вахтерша с трудом соображала, какой такой Лесков, и почему он ее будит во второй половине ночи.
— А-а-а, Лесков, — послышался скрежет отпираемого засова, — проходь.
— Извините, что я вас разбудил, — с этими словами я потопал к себе на пятый этаж.
— Та ничого, я нэ спала.
Войдя тихонько в свою комнату и включив настольную лампу, я окунулся в такую знакомую мне атмосферу. В комнате так же воняло, два соседа-селюка тихонько посапывали (один из них периодически почмокивал во сне), на моей кровати был родной бардак из книг, тетрадей и одежды. Никогда еще я не чувствовал такого радостного состояния от пребывания в общаге, которую еще несколько дней назад так ненавидел. На земле есть места, где намного хуже, чем здесь. Стоит лишь недолго побывать там. И при этом вовсе не обязательно ехать в Сомали или Афганистан.
Очистив кое-как кровать, я лег и стал разгребать свою поклажу. Для начала достал из-за пазухи желтый блокнот и быстро его перелистал. Он пестрел кучей формул, схем, каких-то описаний и терминов с набором этимологических и этнических комментариев, от которых меня тут же потянуло в сон. Решив отложить чтение блокнота на завтра, когда я действительно смогу выспаться и ясно соображать, я взялся за сумочку Алисы.
Помимо косметики, которая, впрочем, мне весьма помогла, — я вспомнил, как применил карандаш для век, — маленького атласа мира и рекламных проспектов, в сумочке оказались ключи от квартиры с биркой «21». Видимо, это был номер квартиры Алисы. И Алиса говорила, что живет с Анилегной на одной площадке. На площадке я заметил только три квартиры, значит, номер квартиры… Я задумался. Номер чьей квартиры? Формально я был в квартире Алисы, но там, кроме этой сумочки и одежды, которая была уже на Анилегне/Алисе, не было ничего, что говорило бы о том, что это жилье именно молодой девушки. Предположим, я был в квартире Анилегны. А потому номер ее квартиры мог быть минимум 19 (двадцать один минус два), максимум «23» (двадцать один плюс два). При этом у меня возникла уверенность, что был я именно
На дне сумочки я обнаружил открытку, которую мне показывала Алиса, с изображением девяти белых роз и стихом:
Осталось времени неделя, И два счастливых дня. Скиталец будет наказуем, И ты совсем одна.Эту открытку получила мама Алисы и вскоре была убита. Я прочел стихотворение еще раз. Мне стало вдруг очень жаль женщину, которую я никогда не знал и не видел и которая уже умерла. Но судьба ее дочери оказалась еще ужасней и трагичней, чем смерть.
Наконец я достал кошелек Алисы. Пересчитал оставшиеся деньги, их осталось 716 гривен и 23 копейки. Я еще раз тщательно осмотрел кошелек и сумочку, надеясь найти еще хоть одну монету или купюру, но ничего больше не было. Знаки продолжали меня осаждать. 7 — это количество оставшихся дней до Пасхи, 16 — сегодняшнее число, 23 — дата неумолимо приближающейся Пасхи.
Я расстроился. События последних дней в Василькове практически не дарили мне никаких знаков, хотя, может, они и были, но мне, занятому проблемой своего выживания, было тогда не до них. Теперь же, окунувшись на несколько часов в свою старую атмосферу и успев психологически немного расслабиться, получать томительные знаки приближающейся смерти было особенно противно.
Неожиданно моя рука наткнулась еще на что-то. Из сумки я достал очередную открытку, хотя несколько минут назад, когда я перерывал всю сумочку уже во второй раз, там была только одна открытка.
Я достал вторую открытку. Это была та самая открытка с желтым букетом цветов, которую Анилегна вручила Алисе после похорон ее матери. Самое странное, что я ее вернул Алисе, но перед домом Обуховых мне вручила ее соседка, и концовка стиха на ней оказалась совсем другой. Я прочел стих:
У матери смертельный лик, И слезы неба будут долго, Когда прощаться будешь с ней, Вернешься к той, по ком скорбишь.Мне стало очень плохо. Я помнил тот стих наизусть, помнил и вторую его концовку, которую я прочитал в доме Обуховых. Но этот был другим! Изменены всего два слова. В первой строчке вместо слова «красоты», было написано «матери». И в третьей вместо «прощаться будешь с ним», теперь было написано «прощаться будешь с ней». Стихотворение приобретало совсем иной смысл.
«У матери смертельный лик»? Что это значит? И «Вернешься к той, по ком скорбишь?» По ком я скорблю? Скорбят только по умершим. Я ни по ком не скорблю! Только разве по Алисе…
Настроение стало совсем паскудным. Я взглянул на устроенный мною бедлам из вещей Алисы. На груде косметики, денег и открыток рядом с кошельком лежала аккуратно сложенная несколько раз бумажка в клеточку. Это было то самое письмо, которое я видел в такси, когда бежал из Василькова, и которое все не было возможности прочитать. Я развернул письмо, написанное размашистыми круглыми буквами, и стал читать.
«Мой милый, нежный Витя!
Прошло всего лишь несколько часов, как я встретила тебя. Но поверь, мой хороший, ты стал самым дорогим, что появилось в моей жизни. Последний год я боялась, я высыхала, я медленно умирала, все, — понимаешь, все! — было мне чужим, ненавистным. Мне было тяжело. И я не знала, для чего живу.