Чтение онлайн

Вокруг раздавалось:

– Скотина, ряху отъел!

– Борща ему жалко!

– Жрет, жрет, а всё мало!

– Отдай мое! Не ты варил! – черноволосая потянула на себя резче.

Несколько рук взялись за нее, как в сказке “Репка”, кто-то стал теснить мента, тихо дергая за серые рукава.

– А ну разойдись, твою мать! – Еще один тяжелый мент громогласно врезался в толпу, сопровождаемый парочкой юных ментиков.

Баба затравленно глянула назад, грудью навалилась на кастрюлю и манерно пропела:

– Не

доставайся же ты никому!

Ее поддержали выжидающие смешки.

Баба с диким кликом рванула узел, схватила крышку, лихо отставив ее, как щит, кастрюля наклонилась, извергая содержимое, люди отшатнулись – и в следующий миг Виктор увидел рубаху мента, намокшую красным и испускающую пар. Мент истово заматерился, рубанул ладонью – баба, по-ведьмовски хохоча, увернулась, кастрюля упала на пол, зазвенев, и все отпрянули, не мешая борщу вольно и ярко растекаться по гранитному полу.

Раздались редкие аплодисменты. Женщина победно всплеснула волосами и, окруженная сочувствующими, стремительно прошла на эскалатор. Виктор, невольно очутившись в ее свите, поднялся в город.

Дождило. На подступах к Белому дому торчали оранжевые поливальные машины и военные грузовики с брезентовыми тентами, стояло оцепление в плащ-накидках, в тусклых зеленых и молочно-белых касках, некоторые были в таких же белых и даже в красных мотоциклетных шлемах; попадались милиционеры в фуражках и шинелях, странно разбухшие и скособоченные от поддевок. Возле оцепления толклись люди, где-то равномерно размазанные и разговаривавшие с солдатами и милицией, а где-то скопившиеся в толпу и кричавшие лозунги.

Белый дом был блокирован со всех сторон.

Виктор бродил, намокая и прислушиваясь к разговорам:

– Вы чья дивизия? Дзержинского? А кому служите? Где ваши чистые руки?

– Хватит, Дзержинский сам палачом был. Чека – на идише “скотобойня”. Теперь у сионистов Бейтар, главный там по фамилии Боксер! Эти штурмовать будут – никого не пощадят!

– Я воевал, видишь медали? Ты по какому праву меня не пускаешь?

– Мы за них голосовали, пусти!

– Не в депутатах дело, страну жалко.

– Всех выпускают, никого не впускают.

– Еще дворами можно пролезть.

– Они без света, без воды, без тепла…

– А мы, думаете, как живем? Улица Заморенова, дом три. Сначала телефон отрубили, теперь в холоде и темноте сидим. Сбой, говорят… Устроили нам всё, как в Белом доме. Дети плачут. Бабушка наша простыла.

– Жители чем виноваты?

– Сынки, за что вас купили? Хлеба пожуй, на, милый!

– В четыре утра парень на самосвале подъехал: два бетонных блока свалил. Теперь баррикада что надо, зубы сломаешь.

– Большая! Сколько ее строили! Всякую беду туда грузили!

– Фермер тысячу кур завез. То есть этих… цыплят…

– Не фермер, колхозник!

– Солярка

у них кончилась. Съезд при свечах вели.

– О, чуете, костерком повеяло? Чуете, да? Это наши там. На земле спят… Никуда не уходят.

– Теперь Моссовет разгоняют…

– Их чего? Они ж первые демократы, все улицы нам переименовали: и Пушкина, и Чехова, и Горького…

– Уже и за демократов взялись. По телевизору вон у Любимова “Красный квадрат” закрыли.

– Скоро Невзорова прикроют.

– Депутаты в Останкино войти пытались, а их вытолкали…

– Про-пус-кай! Про-пус-кай! Про-пус-кай!

– Да не кричите вы, девушка, всё равно не пропустят.

Виктор, с отсыревшим хребтом и мокрыми ресницами, за которыми туманилось, как под чужими очками, шмыгая ноздрями, куда тоже забилась морось, пошел обратно к метро и поехал в аварийку.

– Давненько не виделись! – встретила Лида. – Никаких обедов… На вызов едь. Варсонофьевский.

– Мы же там недавно делали!

– То-то и оно. Так делали, что опять разорвало.

– Трубы ржавые.

– Я, что ли, виновата? Хорошо отдохнул?

– Неплохо, – Виктор чихнул в пятерню, вышвыривая накопившуюся влагу. – Только моей ни-ни!

– Я же говорила: баба завелась…

– Не, не баба никакая…

– А кто, мужик? – Лида вяло усмехнулась.

Виктор снисходительно махнул на нее рукой.

Появились заторможенный Мальцев и развязный 3якин, работать с ними он не любил, Валерка Белорус уже поджидал на улице за рулем.

Предстояла поганая история: ломать среди луж и дождя асфальт, доковыриваясь до бетонного короба, который тоже надо сломать, прежде чем заняться дырявой трубой.

На завтрак Лена испекла его любимые кабачковые оладьи. Виктора разбудил кисловатый доверительный аромат, вместе с невесомым дымком прокравшийся по ступеням и заползший под дверь. Можно было вставать. Это был запах ласки.

Весь день Лена и Виктор обтекали друг друга, разговаривая как-то непрочно, неуверенно, словно боясь, что мелодия лада, неожиданно найденная ими, может в любой момент оборваться. Таня (школы не было – суббота) не стала включать телек и деликатно ушла погулять.

– Как в Москве дела? – осторожно спросила Лена.

– Да что с ней будет?

Заговорили о будничном. Обсудили зарплаты в аварийке, за которые стыдно, и цены, которые скачут, потом зарплаты соседей (медсестры, газовщика, учительницы), потом Виктор похвалил оладьи:

– Ты в них, что ли, яблоко добавила?

– И лука немного.

– Лука? Не почувствовал.

– Совсем немножко.

– Сама терла? Устала? Хочешь, я тебе кабачок потру?

– Лучше спинку мне потри в ванной… – тихий смешок.